Он нежно касается губами моего носа, и я улыбаюсь — не только из-за его искренних извинений, но и потому, что его слова заполняют огромную пустоту в моей груди, которая появилась в тот момент, когда я увидела его взгляд после того, как он узнал, кто моя мать.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но он переворачивает меня на живот и устраивается рядом, опираясь подбородком на локоть.

— Только не говори, что тебе жаль. Что угодно, только не это. Ты не должна больше ни секунды своей жизни сожалеть о том, на что не можешь повлиять.

Я киваю, пока он нежно гладит меня по спине, выводя пальцами круги и узоры на коже и останавливаясь чуть выше копчика.

— Мне нравится твоё родимое пятно.

Его губы касаются отметины в форме пепельного листа на пояснице, и я напрягаюсь.

— Спасибо, — только и могу выдавить из себя.

Наполовину правда. Формально я действительно родилась с ним, но это не просто обычное родимое пятно. У меня есть и другие — они разбросаны по верхней части бёдер, а несколько совсем маленьких расположились вокруг лодыжек. Скорее всего, он, как и большинство людей, их не замечал или принимал за солнечные пятнышки, несмотря на отсутствие в них пигмента.

— Бедное твоё платье, — говорит он, проводя большим пальцем по оторванной бретели, зажатой между загрубевшими пальцами.

— Бедная твоя рубашка.

Мы оба оглядываемся по сторонам.

— Я даже не знаю, где она.

Наш смех сливается, когда он садится и указывает на стул в другом конце комнаты. Как она вообще оказалась так далеко, понятия не имею.

— В чём мы пойдём обратно? Я могу надеть рубашку расстёгнутой, но твоей маме и её гостям-донорам это может не понравиться.

На его невероятно красивом, почти завораживающем лице появляется довольная, озорная улыбка.

— Ты не пойдёшь туда с расстёгнутой рубашкой. И не из-за моей мамы или этих чёртовых доноров и инвесторов, — говорю я, проводя кончиком пальца по его груди. — Просто я не хочу, чтобы на тебя пялились другие женщины. А поверь, они будут.

В груди болезненно вспыхивает ревность. Я прижимаю палец к подбородку, обдумывая решение.

— У меня есть свободная рубашка оверсайз. Цвет не совсем тот, но сойдёт. А если кто-нибудь заметит, значит, изначально слишком внимательно на тебя смотрел.

Я хмурюсь от одной этой мысли.

— С каких пор ты стала ревнивой собственницей? Это вообще-то моя роль, — поддразнивает он, целуя меня в плечо и помогая подняться с кровати. Каблуки всё ещё на ногах.

— С тех пор, как ты вернулся ко мне. Я не хочу тебя ни с кем делить.

— Я твой, Орайя. И только твой. У меня нет ни взгляда для кого-то другого, ни места в сердце для кого-либо ещё.

Эти слова звенят у меня в ушах, наполняя голову солнечным светом и счастьем. Мне хочется сказать ему, что я люблю его. Что люблю настолько сильно, что от этой любви меня словно разрывает изнутри. Что люблю так сильно, что хочу бороться за то, чтобы оставаться с ним столько, сколько смогу. Бороться не только с обстоятельствами и расстоянием, но и с собственным телом, которое представляет для нас самую большую угрозу.

До того как сесть в самолёт и прилететь сюда, я уже сдалась. Одна только мысль о продолжении этой борьбы казалась невыносимо изматывающей. Но сейчас, глядя на этого мужчину и чувствуя любовь — настоящую, бесконечную любовь, — я снова обретаю силы хотя бы попытаться.

— И я твоя, Хулиан, — наконец говорю я, целую его раскрасневшуюся щёку и открываю шкаф, надеясь, что внутри найдётся запасное платье.

— Проблема решена!

Я улыбаюсь, вытаскивая бордовое платье, которое чуть не выбрала для сегодняшнего вечера.

Хулиан помогает мне надеть его и снимает выбившиеся цветы с моих растрёпанных волос. Я провожу по ним пальцами, совершенно не переживая о том, как выгляжу, всё ещё словно паря от счастья после его возвращения.

— Этот номер… — он переводит взгляд с гостиной на диван, затем на огромную кровать и просторную ванную. — Намного больше, чем я представлял.

Я киваю, снова вставая на каблуки.

— Да, для одного человека он слишком большой. Зато здесь неограниченный запас воды, а отель старается быть максимально экологичным, — я морщусь от собственных оправданий. — По крайней мере, я постоянно повторяю себе это, чтобы не чувствовать себя виноватой из-за того, что живу здесь.

Он молчит, заметно напрягшись. Подёргивающаяся челюсть заставляет меня нервничать, но после всего произошедшего у него есть на это все основания.

— У тебя дома в Техасе так же?

Голос звучит тихо.

Я киваю.

— Да и нет. Дом новый, поэтому архитектура совсем не похожа на это место, да и выглядит он далеко не так красиво. Но… — я заминаюсь. — Он действительно огромный. Если честно, слишком большой для двоих, и наглядно показывает, как в Штатах работают классовое неравенство и социально-экономическая система.

Я могу представить Хулиана, которого коробит от почти десяти тысяч квадратных футов моего дома в Далласе. Две кухни, четыре гостиные, огромные телевизоры, которые мы никогда не включаем, в каждой комнате, бассейн и джакузи, идеально ухоженный газон и задний двор размером с три футбольных поля…

— Прости, если это звучит так, будто я хвастаюсь. Просто я не хотела врать, — признаюсь я, нервно прикусывая нижнюю губу.

Он улыбается — совсем чуть-чуть, но искренне. Я вижу, что ему неловко находиться здесь, но он всё равно говорит:

— Не извиняйся. У всех разная жизнь, а твоя и моя не могут быть более разными.

Я стараюсь не искать скрытый смысл в его словах, пока мы идём к лифту. Он крепко прижимает меня к себе, целует в лоб и не убирает руку с моей талии, пока мы выходим из лифта и направляемся по лабиринту коридоров к огромному залу.

Когда мы возвращаемся в бальный зал, я начинаю гадать, заметил ли кто-нибудь моё отсутствие. Но любопытство быстро получает ответ: официанты уже убирают тарелки после первой перемены блюд, а место рядом с мамой пустует.

Я совершенно забыла, что в программе вечера ещё и ужин, хотя большую часть меню — запечённую утку, креветки, обжаренные с чесноком, и равиоли с грибами — выбирала именно я.

— Она выглядит не слишком довольной, — предупреждает Хулиан, пока мы подходим к столу, держась за руки.

Я смеюсь и закатываю глаза.

— А разве бывает иначе?

Его плечи подрагивают от сдерживаемого смеха, когда мы приближаемся.

— Рай.

Улыбка мамы широкая и дружелюбная, словно она приветствует старого друга, а не единственную дочь и сына мужчины, которого когда-то любила, а теперь собирается уничтожить его дело.

— Хулиан, спасибо, что пришёл.

Игра моей мамы достойна «Оскара».

— Возможно, вы знакомы с Хулианом Гарсией, — обращается она к сидящим за столом, делая вид, будто мы все на одной стороне. Среди мужчин за столом пробегает лёгкая волна недоумения, но тут же стихает, когда мама по очереди смотрит на каждого.

— Я так рада, что ты чувствуешь себя лучше, Рай.

Она обводит взглядом стол, словно пытается успокоить сидящих здесь инвесторов и закрепить ложь, которую, должно быть, рассказала им о моём недомогании и исчезновении.

Меня охватывает лёгкая паника.

А что, если она сказала им, что всего несколько часов назад я была в больнице? Что, если кто-нибудь упомянет мою эпилепсию или туберозный склероз? Хуже времени для этого просто не придумать.

Я выдавливаю улыбку.

— Я пролила кое-что на платье и просто хотела немного отдохнуть от шума. Простите, что задержалась.

Я слегка склоняю голову в сторону гостей, изображая невинность, а пронзительный взгляд мамы тем временем замечает всё: и растрёпанные волосы, и размазавшийся макияж.

Я вызывающе приподнимаю бровь, пока остальные за столом продолжают разговаривать между собой, словно безмолвно говоря:

«Да, ты всё правильно поняла. И ты ничего не можешь с этим поделать».

Лена замечает напряжение и, как всегда, вмешивается, чтобы не дать ситуации выйти из-под контроля. Она бросает предупреждающий взгляд на одного из юристов, который уже открывает рот, чтобы обратиться к Хулиану, но в последний момент решает промолчать.