Мама была права: я наивна и ничего не понимаю. Хулиан был прав: я ничем не лучше неё. Я её плоть и кровь, и я получу выгоду от боли его семьи.

Хулиан отворачивается от меня, поворачиваясь спиной и полностью переключая внимание на протест и проезжающие машины. Я наблюдаю, как он улыбается группе мужчин и пожимает им руки. Постепенно они, кажется, понимают, кто я, и один за другим бросают на меня неприязненные взгляды, кивают в сторону дороги и жестами дают понять, чтобы я уходила. Он их не останавливает и, кажется, даже не замечает происходящего.

Разбитое сердце — ещё одна разновидность боли, к которой я привыкла. Я бы собрала в бутылку всю боль, которую пережила за свою жизнь, и выпила её до дна, лишь бы заменить ею это ощущение в груди, бегущее по позвоночнику — от макушки до самых кончиков пальцев ног.

Я потеряна.

Ноги плохо слушаются меня, когда я начинаю пятиться от толпы, а перед глазами всё немного расплывается. Пальцы начинают подёргиваться, и я чувствую, как кровь приливает к ним, погружая меня в знакомую, но давно забытую спираль, ведущую одновременно в пустоту и в хаос.

Нет, нет, нет. Только не сейчас. Не рядом с Хулианом и не во время их протеста. Пожалуйста, только не сейчас.

Каким-то чудом мне удаётся добраться до другой стороны дороги, к океану, и я бегу, пока колени не ударяются о песок и я окончательно не теряю контроль над собой.

Я смотрю в бескрайнее небо, пока разум и тело покидают настоящее, прошлое и, возможно, будущее.

Глава двадцатая

Я моргаю, открывая глаза, и вижу, что мама стоит надо мной, прищурившись и внимательно меня разглядывая. На заднем плане пищит какой-то прибор, и этот звук резко приводит меня в себя. Я не в своём номере, не на пляже. Воспоминания обрушиваются разом.

— Рай. Боже мой. Осторожно, ложись, — говорит мама, мягко укладывая мои плечи обратно на больничную койку.

Я оглядываюсь по сторонам, ошеломлённая и растерянная, пока в памяти одно за другим всплывают детали. Хулиан, его слова, гудки машин, шум океанских волн и тихие голоса, которые я слышала, проваливаясь в беспамятство.

— Я в порядке, — снова сажусь, вытягивая руки перед собой, словно пытаясь не подпустить её ближе. — Я нормально. Хулиан… он…

Она качает головой, не в силах скрыть раздражение, которое вызывает одно лишь его имя, произнесённое мной сразу после пробуждения.

— Его там не было. Он не пришёл тебе на помощь, — говорит она с ядом в голосе.

— Я не спрашивала, потому что думала, что он меня спасёт. Как ты знаешь, ничто не может и не сможет спасти меня от всего этого. — Я резко дёргаю рукой вверх, и капельница тянет вену.

— Прости, что так выразилась. Я просто… ужасно испугалась и рада, что ты в порядке. И зачем ты вообще туда пошла? Слава богу, Джорди нашёл тебя, когда нашёл…

— Кто?

Лена торопливо входит в палату, держа в руке телефон.

— Изольда, она прямо здесь. Если вы могли бы подождать минутку… — Она смотрит на маму, боясь, что та на неё сорвётся, но явно понимая, что должна передать ей телефон.

Вне зависимости от времени и места SetCorp всегда будет нуждаться в ней. И всегда будет на первом месте.

— Прости, Рай. Мне нужно ответить. — Она забирает телефон у Лены и, к моему удивлению, на этот раз действительно выглядит виноватой.

И всё же я настолько чертовски зла на неё, что не упускаю возможности дать ей это понять:

— Конечно. Я только что пришла в себя в больнице, но, эй! Чьи-то деньги ведь сами себя не заработают, правда?

— Рай… — её голос звучит тихо, немного надломленно, но, несмотря на это, она выходит из палаты, прижав телефон к уху.

— Невероятно, — бормочу я себе под нос, чувствуя, как прежняя злость снова поднимается внутри.

— Я готова уйти, — говорю Лене и медсестре, как только та входит в палату.

До начала мероприятия меньше двух часов, а значит, до моего рейса осталось меньше шести. Мне нужно убраться отсюда. Подальше. Очень далеко отсюда, чего бы мне это ни стоило.

— Ты только что пришла в себя, Рай, — говорит Лена.

— Сколько я была без сознания?

— Всего около десяти минут. Эта больница всего в нескольких кварталах от места, где у тебя случился приступ.

— Не уверена, что мы можем тебя выписать. — Медсестра смотрит в коридор, туда, где скрылась моя мама.

— Я совершеннолетняя. За свою жизнь я перенесла достаточно приступов. Никаких последствий, с которыми здесь кто-то мог бы что-то сделать. Разве что немного устала, а в остальном я совершенно в порядке. В больнице мне всё равно не могут предложить ничего такого, чего я не могла бы получить в отеле. После приступа никакого особого лечения не требуется, если только я не получила травмы. — Я оглядываю своё тело, скрытое больничной сорочкой, и двигаю руками и ногами. — А их у меня нет. Поэтому я хочу, чтобы меня выписали. Сейчас. Разве только на этом острове есть специалист по туберозному склерозу, который считает иначе?

Мне не нравится срывать своё раздражение на ни в чём не виноватой медсестре, которая теперь не знает, что сказать, но я не ребёнок и по закону имею полное право покинуть эту больницу. Они не могут удерживать меня против моей воли, и я не позволю им это сделать.

— Я понимаю, — отвечает женщина с красивым, густым акцентом. — Сейчас поговорю с врачом насчёт вашей выписки.

— Спасибо, — говорю я и поворачиваюсь к Лене. — Не дай ей оставить меня здесь.

Я пытаюсь заручиться поддержкой единственного человека, который всегда на стороне моей матери.

— Пожалуйста. — Голос срывается, когда я начинаю умолять. — Ты же знаешь, что мне здесь больше нечего делать.

Она шумно выдыхает, хмурит брови и заправляет короткие волосы за уши.

— Хорошо. Она думает об отмене мероприятия.

— Нет, нет. Она не может этого сделать.

Я начинаю паниковать, понимая, что, если мама отменит мероприятие, выбраться отсюда мне будет практически невозможно.

— Мама! — кричу я, и она резко оборачивается, заканчивает разговор и торопливо направляется ко мне, стуча каблуками по полу.

— Не отменяй мероприятие. Ты сказала, что оно проводится ради благой цели, а Центру искусств нужны все возможные средства. Я не хочу всё это испортить, — слова обжигают горло. — И все так много работали. Я хочу пойти.

Ложь обволакивает язык.

— Я правда хочу пойти. Пожалуйста, мама.

Глаза наполняются слезами, но совсем не по той причине, о которой она думает.

— Рай. Ты что, совсем не понимаешь, что происходит? Ты ни за что не можешь пойти. Даже если я не смогу отменить мероприятие из-за доноров и спонсоров, тебе туда ни в коем случае нельзя. Ты в больнице, ради бога.

— А я была в больнице миллион раз за свою жизнь, — напоминаю ей. — Это было единственное, чего я действительно ждала, мама.

От этих слов меня тошнит, но я тянусь к её рукам и сжимаю их. В её глазах появляются слёзы, и я понимаю, что победила, когда она медленно моргает, пытаясь их сдержать, а затем осторожно высвобождает ладони из моих.

Я вижу, как в её тёмных глазах сталкиваются разные варианты. Вина, давление со стороны начальства и людей, выписавших чеки на огромные суммы.

— Ты точно уверена, что хорошо себя чувствуешь?

Я киваю.

— Это не первый раз, мама. И, похоже, приступ был не таким сильным. Я в порядке, а если почувствую себя хуже, вернусь в свой номер. Я правда очень, очень хочу пойти, мама.

Мне удаётся улыбнуться, играя на той редкой уязвимости, которую замечаю в ней. Кажется, за всю жизнь я никогда не произносила «мама» столько раз.

Я не в порядке. Уже очень, очень давно. Но это я поняла ещё некоторое время назад, и она тоже об этом знает. Я больше не хочу терять время.

Пока я подписываю документы на выписку, мама снова и снова спрашивает, уверена ли я, что справлюсь с благотворительным гала-вечером. Я убеждаю её, что справлюсь, а она распоряжается, чтобы стилист, команда визажистов и бог знает кто ещё ждали нас в её номере, когда мы вернёмся в отель.