Он качает головой.

— Я далеко не святой. Мы все просто люди, которые стараются как могут. Она тоже.

— Неудивительно, что она Вас любила, — тихо замечаю я.

Отчасти мне хочется, чтобы он был зол, ожесточён и готов рассказать мне обо всех ужасных поступках, которые она совершила за свою жизнь, но наш разговор складывается совершенно иначе.

— Так Вы можете рассказать мне что-нибудь о моей семье? Или о маме? Вы знаете её лучше меня. Почему она отвернулась от этого места?

— Не знаю.

Он отвечает с подозрительной нерешительностью.

— Ей здесь тоже пришлось многое пережить, и она хотела разорвать этот порочный круг. Может, поэтому и отвернулась от всего этого. Знает только она, — признаётся он, и наконец в его глазах мелькает вспышка гнева, заметная по тому, как напрягается челюсть. — А ты знала, что твоя мама была первой в вашей семье, кто поступил в университет?

— Нет. Не знала. Я вообще ничего ни о чём не знаю.

Я обхватываю руками ноги и сворачиваюсь в клубок.

— Она была лучшей ученицей каждый год, пока мы росли вместе. С того самого дня, как научилась говорить, она умудрялась впечатлять всех вокруг. Была настоящей занозой, — он тихо смеётся, — но при этом лучшей ученицей. Никто не мог понять, как в одной девчонке умудряются уживаться такое озорство и идеальная успеваемость.

— Моя мама? Озорницей? — недоверчиво переспрашиваю я.

— Ещё какой. Она постоянно влипала в неприятности то с твоей abuelita («бабулей»), то даже с местной полицией. Однажды она погналась за мужчиной, который украл у меня кошелёк, избила его и чуть не утопила в море.

— Даже представить не могу, — признаюсь я. — Ну, то, что она его избила, ещё могу, но она такая… сдержанная. Спокойная, но смертельно опасная.

Я улыбаюсь, представляя, что когда-то моя мать была настоящей сорвиголовой. С каждым его словом мне всё сильнее хочется узнать о ней.

— У меня здесь ещё осталась родня? — наконец спрашиваю я.

На его лице появляется печаль, почти вина, когда он качает головой.

Глава восемнадцатая

День яркий и безоблачный. Небо кажется слишком большим, слишком синим для моего подавленного состояния. Желудок скручивает от голода, но одна мысль о еде уже утомляет. Глаза опухли после нескольких часов слёз, которые я выплакала вместе с Матео. В номер я вернулась уже после полуночи.

Матео проводил меня до отеля и великодушно рассказал немного о районе, где они с моей мамой выросли. Он не вдавался в подробности, но даже этого я получила больше, чем имела право просить, и это дало мне хотя бы малую часть того, что я так долго пыталась найти.

Он рассказал, что она никогда не носила обуви, постоянно пыталась продать всё подряд — даже бумажные самолётики, — и, конечно, у неё находилось несколько постоянных покупателей. В его голосе звучала грусть, когда он описывал отрывки из их прошлого, но я была благодарна за каждое слово.

Я отпиваю воды и принимаю «Тайленол» от этой чудовищной головной боли, а любопытство всё-таки берёт верх. Я гуглю симптомы отмены лекарств. Все годы, проведённые в больницах, лабораториях и кабинетах врачей, научили меня никогда, ни за что не искать медицинские советы в интернете. Иначе легко убедить себя, что обычное расстройство желудка — это рак, а аллергия — какое-то загадочное заболевание, передающееся воздушно-капельным путём.

Я никогда не задумывалась о том, что будет, если перестану принимать лекарства, потому что до последних медицинских новостей и до того момента, как села в самолёт сюда, даже не рассматривала такую возможность. Я была слишком поглощена Хулианом, чтобы заметить какие-то изменения, и до сих пор не уверена, что всё это связано с отменой препаратов. Если не считать периодических головных болей, мой разум никогда ещё не был настолько ясным.

Иронично, но я скучаю по туману, который окружал меня годами, словно лекарства приглушали мои эмоции. Логически я понимаю, что меня пробудила не отмена препаратов — это сделал он. А теперь Хулиан меня ненавидит, и, что ещё хуже, я сама ненавижу себя за то, что не смогла остановить всё это.

Когда наступает утро, я в последний раз открываю окно и начинаю медленно собирать вещи, стараясь делать это так, чтобы мама ничего не заметила, если вдруг зайдёт ко мне. Я высыпаю все таблетки из контейнера в унитаз и смываю воду, наблюдая, как они исчезают.

Мне становится легче. Впервые за долгое время я чувствую, что сама распоряжаюсь собственным телом.

Я снова и снова прокручиваю в голове разговоры с мамой, пытаясь придумать хоть что-нибудь, что заставит её передумать или отказаться от этой сделки, но понимаю: всё это уже гораздо масштабнее меня. Теперь — даже её самой. Как я могла не замечать знаков и намёков, которые всё это время указывали на то, что речь шла о семье Хулиана? Для человека, который так гордится своим умом, я, чёрт возьми, далеко не самая сообразительная.

Интересно, знает ли мама или кто-нибудь из её команды о протесте. Скорее всего, нет, иначе она бы упомянула об этом. На моих губах появляется лёгкая улыбка при мысли о том, что местные ополчатся против неё и сорвут сделку или, как минимум, сделают всё настолько невыносимым, что ей придётся испытать хотя бы малую долю того, что сейчас переживают Матео, Хулиан и их работники.

Я принимаю ещё один душ и наконец одеваюсь. Собрав всю уверенность, какую только могу найти в себе, расправляю плечи и направляюсь к маминому номеру. Лена открывает дверь мгновенно, словно они меня ждали.

— Орайя, что случилось? — спрашивает мама, прикрывая нижнюю часть телефона рукой.

— Ничего. — Я знаю, что она спрашивает только о моём самочувствии. — Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

Я виновато улыбаюсь Лене, и та переводит взгляд на маму, ожидая её разрешения.

Зная, что Лена всё уладит, мама без объяснений заканчивает разговор с человеком на другом конце линии. Одним кивком она отпускает Лену, словно хозяин спускает с поводка собаку. Меня это глубоко задевает, но сейчас у меня есть другая проблема — та, что буквально пожирает меня изнутри.

— Что такое, Рай?

Она откидывается на спинку роскошного дивана в центре своего номера. Ткань её платья цвета спелой сливы с высоким воротом идеально сочетается с серовато-драгоценным оттенком дивана, а тёмные волосы и макияж делают её похожей на хозяйку этого поместья.

Я глубоко вдыхаю, стараясь не позволить ей запугать меня ещё до того, как начну свою просьбу.

— Это насчёт Гарсия, — начинаю я.

Она тяжело и демонстративно вздыхает.

— Только не снова. Я уже сказала: это бизнес. Ты слишком молода, чтобы понять. Ты не представляешь масштаб этой сделки, Орайя. Ты…

Я перебиваю её:

— Я не слишком молода, чтобы всё понять. Это ты обращаешься со мной как с ребёнком. И я ещё не закончила. Поэтому не перебивай меня и хотя бы один раз дай мне договорить.

Я смотрю на неё не моргая. Плечи мамы немного расслабляются, хотя знаю, что это лишь показуха: она закидывает ногу на ногу и делает глоток кофе. Наверное, это единственный способ физически заставить себя молчать дольше десяти секунд.

— То, что ты делаешь, неэтично. Я не знала, что строительство нового отеля означает уничтожение семейного бизнеса, который принадлежал этой семье поколениям. Я была невежественной и наивной, не понимая, что обычно стоит за словом «развитие» и какой ущерб оно может причинить.

Я выделяю последнее слово кавычками, подчёркивая её собственную точку зрения.

— Ты родом отсюда, мама. Это место, где ты родилась. Это должны быть люди, которые тебе небезразличны, но у тебя нет ни капли сожаления о том, что ты разрушаешь их жизни. Матео и Хулиан всю жизнь трудились, чтобы сохранить эту компанию, а ты выгоняешь их с их земли, с их причалов. Это неправильно. Как ты этого не видишь? Ты собираешься перерыть эти прекрасные пляжи… Это так, так неправильно.

Несколько мгновений тянутся, как часы, пока она наклоняется вперёд и ставит кружку на стол между нами.