— Думаю, протест привлечёт внимание к происходящему, а если всё выйдет из-под контроля или информация слишком быстро разлетится, это может сорвать вашу шикарную вечеринку.

Она извиняюще смотрит на меня.

— Мне плевать на эту вечеринку. Не могу поверить, что именно моя мама причиняет столько вреда, а я всё это время разгуливала здесь, зря отнимая время у Хулиана и у тебя. Прости.

Она отмахивается.

— Не надо. Если ты ничего не знала, какого чёрта тебе извиняться?

Я пожимаю плечами.

— Даже зная это, я всё равно чувствую себя ужасно. Меньшее, что я могу сделать, — хотя бы извиниться.

— Нет. Меньшее, что ты можешь сделать, — остаться здесь и попытаться всё исправить, — предлагает она.

— Как я могу всё исправить?

Я уже перебрала в голове все возможные варианты, пытаясь придумать, как это остановить. Даже желала, чтобы у мамы была аллергия на что-нибудь, чем я могла бы её угостить, чтобы ей стало настолько плохо, что пришлось бы уехать домой. Её иммунная система крепче, чем трудовая этика, а это уже, мать его, о многом говорит. Даже после нашего откровенного разговора нет ни малейшего шанса, что она отменит сделку.

— Не знаю, но какой-нибудь способ должен быть. Просто собрать вещи и уехать — никогда не выход. Представь, если бы Ромео и Джульетта просто сдались! — с жаром говорит она.

Я не могу сдержать смех из-за её сравнения.

— Они бы не умерли.

Она тоже смеётся, несмотря на обстоятельства.

— А, точно. Плохой пример. Но ты поняла, о чём я. Нельзя просто взять и уехать.

Телефон перед ней звонит, и она стонет. Я улыбаюсь и киваю, делая вид, что согласна, хотя уже знаю, что завтра вечером сяду на самолёт, и ничто и никто меня не остановит.

По дороге в свой номер я начинаю набирать сообщение с извинениями для Хулиана. Знаю, что никакие слова не исправят всё случившееся, но не уверена, что смогу жить с мыслью, что просто уехала и даже не попрощалась. Это лето должно было стать временем без страха и сожалений, и я точно буду жалеть, если даже не попытаюсь попрощаться с Хулианом.

Я крадусь мимо лифта, убеждаясь, что Амара меня не заметила, и выхожу из отеля. Медленно направляюсь к причалу Хулиана, понятия не имея, что скажу или сделаю, когда увижу его. Или, что ещё хуже, что он скажет или сделает, увидев меня.

Но сейчас я позволяю сердцу вести меня и надеюсь, что оно приведёт меня туда, куда нужно.

Когда я прихожу туда, его лодки нет. Вода тихая, неподвижная, почти зловещая в своей безмятежности. Я всматриваюсь в гладь, но судна нигде не видно.

Пытаюсь ему позвонить, но сразу включается голосовая почта. Даже не сброшенный вызов — телефон выключен. Господи, наверное, он так сильно меня ненавидит и чувствует себя настолько преданным.

— Орайя?

От голоса за спиной я резко оборачиваюсь и только потом понимаю, что передо мной отец Хулиана. Они больше похожи на братьев, чем на отца и сына, но при ближайшем рассмотрении сходство становится поразительным.

— Мистер Гарсия? — запинаюсь я.

— Матео… Можешь называть меня Матео. Ты ищешь Хулиана? — спрашивает он, и его акцент заметно сильнее, чем у сына.

Я киваю.

— Он случайно не здесь? Я знаю, что его лодки нет, но подумала, вдруг… Простите, я не очень хорошо говорю по-испански.

Матео качает головой, длинные волосы взмахивают вместе с движением.

— Я достаточно хорошо говорю по-английски. Пришлось научиться, чтобы привыкнуть к туристам.

Он слегка улыбается, и моё сердце тает, когда я замечаю ту самую улыбку Хулиана. Моя любимая улыбка из всех, что мне когда-либо доводилось видеть, и, возможно, та, которую я больше никогда не увижу.

— Его здесь нет. Он ушёл куда-то раньше, ничего не сказав.

— Простите. За всё. Я знаю, что вы тоже, наверное, меня ненавидите.

Он поднимает одну руку — жест, который я не раз замечала и у его сына. Одет он почти так же: выцветшая на солнце футболка с обрезанными рукавами, шорты и босые ноги на деревянном причале. Волосы у него гораздо более кудрявые, чем у Хулиана, но сходство между ними настолько сильное, что мне хочется разрыдаться прямо здесь, на берегу. И как бы я ни старалась сдержаться, слёзы всё-таки начинают катиться по щекам.

Отец Хулиана — человек, который когда-то любил мою мать и, возможно, до сих пор её любит, — делает шаг ко мне и заключает в объятия. От него пахнет деревом и канатами, морем и каким-то незнакомым мне до сих пор теплом. Тем самым теплом, которого я никогда не чувствовала от взрослых.

Несмотря ни на что, он утешает меня, пока я плачу и плачу, а слёзы падают между щелями старых досок и растворяются в море.

— Я никогда тебя не возненавижу, — наконец говорит он. — Не могу говорить за своего сына, но в моём сердце просто нет места для ненависти.

И я невольно думаю, не потому ли это, что моя мать не оставила там места ни для чего другого.

— Как это возможно? — спрашиваю я, беззастенчиво вытирая сопли носом о ткань футболки, пока он смотрит на море перед нами. — Как можно не злиться на меня, когда моя мама… По словам Хулиана, она разрушила вашу жизнь, а теперь собирается уничтожить семейный бизнес и построить на его месте курорт, а я стою здесь и плачу из-за вашего сына. Клянусь, обычно я не настолько эгоистична, — говорю я, сама не понимая, правда ли это. Может, я действительно эгоистична, как она. Может, образ человека, которым я себя считала, вообще никогда не существовал, и на самом деле я такая же, какой всегда старалась не быть.

От этой мысли сердце сжимается ещё сильнее.

Матео вздыхает, цокнув языком.

— Вы с Хулианом не имеете никакого отношения к ошибкам Изольды и моим. Наши долги — не вам их выплачивать.

Я не знаю, что ответить, поэтому просто несколько секунд смотрю на него. Матео протягивает руку и мягко жестом предлагает сесть рядом на причале.

— Твоя мама не разрушила мою жизнь. Я знаю, что Хулиан привык винить её во всём, что в его жизни пошло не так.

Он улыбается, и морщинки вокруг его глаз делают эту улыбку удивительно тёплой и почти ностальгической. Я легко понимаю, почему мама когда-то в него влюбилась.

— Он не умеет отпускать обиды и часто винит людей совершенно несправедливо. Ему проще злиться на женщину, которую он совсем не знает, чем признать, что его отец вовсе не святой и что жизнь не всегда складывается так, как нам хочется. Но моя жизнь, со всеми её взлётами и падениями, не разрушена. Я не тот человек, с которым твоя мать в итоге могла бы быть. Никогда им не был. Но это не помешало мне прожить свою жизнь.

Он делает паузу, а затем смотрит на меня.

— Поэтому, Орайя, пожалуйста, не злись на свою маму ещё сильнее из-за слов Хулиана. Ты — всё, что у неё есть.

— Это её вина, — возражаю я, шмыгая носом. — Она сама загнала себя в одинокую жизнь, где единственное, что её волнует, — работа. Она никогда не привозила меня сюда, никогда не показывала место, откуда она родом. Я ничего не знаю о своих корнях, о семье, о том, кто из них жив, а кто умер. Честно говоря, я даже не знаю её по-настоящему, поэтому мне очень трудно не винить её во всём этом. Не только в том, что чувствую я, но и во всём остальном.

— Легко обвинять её, но гораздо смелее попытаться её понять. Она потеряла свою маму в таком юном возрасте, и справиться с этим в одиночку очень тяжело. Она любит тебя всем сердцем, я это знаю. Вся её жизнь была посвящена тебе, а ещё работе — потому что благодаря ей она могла дать тебе всё необходимое. Она амбициозна, но когда-то была всего лишь девушкой твоего возраста: с ребёнком на руках, без семьи и в страхе, что не справится.

Он ненадолго замолкает.

— Вы с Хулианом, скорее всего, никогда этого не поймёте, но какая-то часть меня всё равно гордится ею. Даже сейчас, несмотря на весь этот бардак.

— Вы правда чёртов святой.

Я восхищаюсь его великодушием и тем, с какой эмпатией он относится к моей матери, несмотря на всё, что она сделала и продолжает делать с ним.