Я примеряю шёлковое зелёное платье, и реакция стилистов и мамы говорит сама за себя. Оно выглядит великолепно: гладкая ткань облегает бёдра и подчёркивает грудь. Глубокий вырез и открытая спина делают его ещё более эффектным.

Если бы внутри я не чувствовала себя разлагающейся изнутри, то смогла бы оценить платье по достоинству — как произведение искусства. Простое и элегантное, в отличие от тела, которое его носит.

— Идеально. Ты идеальна.

Мама улыбается, и в свете ламп особенно заметны припухлости под её глазами. Может, она и правда чувствует себя виноватой — просто стала мастерски скрывать любые эмоции.

После того как женщины собирают свои дорожные чемоданчики, булавки и всё остальное, что обычно носят с собой стилисты, мама пытается незаметно выйти из номера вместе с ними.

Я мягко хватаю её за запястье, не позволяя уйти. В её глазах мелькает колебание. Она вздыхает, но всё же уступает, и я веду её к дивану в гостиной части номера.

— О чём ты хочешь поговорить, Рай? О гала-вечере?

Она не смотрит на меня, вместо этого упрямо сверлит взглядом фарфоровую вазу на столе напротив нас.

— Нет. Я хочу поговорить с тобой… По-настоящему. Как мать и взрослая дочь.

Её плечи расправляются, и она тут же занимает оборонительную позицию.

— Тебе не обязательно сразу так реагировать. Именно поэтому мы постоянно сталкиваемся и никак не можем найти общий язык.

— До того, как мы приехали сюда и ты встретила Хулиана, у нас всё было нормально, — возражает она, скрещивая ноги.

Ступня лениво покачивается, но я знаю эту нервную привычку.

— Нет, не было. Я просто молча страдала, мама.

Мои слова, кажется, задевают её. Она медленно поворачивает голову и смотрит на меня.

— Что значит «молча страдала»? Я делала всё возможное, чтобы заботиться о тебе.

— Я не о том, что ты плохо заботилась обо мне с медицинской точки зрения, — уточняю я. — Я знаю, что ты делала всё возможное: следила за моими врачами, лекарствами, искала все последние исследования. Но я не об этом говорю. Страдания бывают не только физическими, мама. И ты это знаешь.

Несколько мгновений мы сидим в тишине, прежде чем я продолжаю.

— Я хочу, чтобы ты видела меня. Не только мой туберозный склероз, не только проблему, которую нужно решить или исправить. Я хочу, чтобы ты… — я поправляюсь: — Мне так не хватало того, чтобы ты видела во мне свою дочь — взрослую женщину с эмоциями и мечтами, которые я потеряла, с чувством юмора и характером, которых ты даже не знаешь. Я не виню тебя за то, что ты постоянно перерабатываешь. Я просто хочу, чтобы ты могла отделять меня от моей болезни, особенно теперь, когда мы обе знаем, в каком положении я нахожусь.

Пытаясь высказать всё, пока она не успела перевернуть мои слова против меня, я продолжаю.

— Я хочу знать, какой была твоя жизнь до того, как ты стала матерью. Хочу знать твой любимый цвет, танцевала ли ты когда-нибудь. От кого из нашей семьи мне досталась моя страсть к танцам и талант? Я хочу знать, были ли у тебя когда-нибудь мечты или надежды. Ты знаешь, что значит быть любимой? Тебе когда-нибудь разбивали сердце? Какая у тебя была любимая вкусняшка в детстве? Ты вообще знаешь, какая моя? Я ничего о тебе не знаю, хотя всю жизнь практически не отходила от тебя. Я даже не знаю, есть ли у тебя здесь друзья или родственники. Если они вообще у меня здесь есть…

После моей речи взгляд мамы смягчился, но ей по-прежнему ужасно неловко. От этого у меня разрывается сердце.

— Рай, — наконец говорит она. — Я не знала, что ты всё это чувствуешь. Даже не представляла, что ты обо всём этом думаешь. Я хотела, чтобы ты могла легко идти по жизни и не беспокоиться о моих ошибках или моём прошлом, а думала только о своём будущем.

— Ничего из того, о чём я спрашиваю и что хочу знать, не связано с твоими ошибками. Я правда хочу, чтобы ты перестала постоянно сводить всё к этому, — говорю я искренне. — Ты не можешь защитить меня от всего, да я и не хочу, чтобы ты пыталась. Ты собираешься прожить всю свою жизнь ради меня, а потом что? Когда меня не станет…

— Не надо.

Она поднимает руку, и голос звучит тихо и беспомощно.

— Пожалуйста, не говори так. И да, я собираюсь прожить всю свою жизнь ради тебя — именно так я и живу с тех пор, как впервые услышала твоё сердцебиение.

— Это не жизнь.

Я вытираю слёзы со щёк, стараясь сохранять спокойствие.

Она поворачивается ко мне всем телом и берёт мои руки в свои. Её прикосновение непривычно — настолько, что от этого мне становится почти невыносимо.

— Быть твоей матерью — величайшая радость в моей жизни. Я знаю, что не всё делала правильно, но для меня забота о тебе — это тот способ, которым я решила прожить свою жизнь, и я никогда не сожалела об этом и не буду сожалеть. Ты должна понять, что мы с тобой разные люди, Рай. Я так много и так усердно работаю, чтобы отвлечься от боли и чувства вины из-за того, как я обращалась с людьми, которые меня любили. Я работаю, чтобы чувствовать, будто хоть немного меньше обязана SetCorp за всё, что они для нас сделали. Я работаю, чтобы хоть немного гордиться собой, зная, что начинала с нуля и смогла обеспечить тебе ту жизнь, которая у тебя была. Прости, что я не умею быть рядом с тобой эмоционально…

Она почти плачет — зрелище, которое, кроме больницы, я никогда не думала увидеть.

— Но с этого момента я могу попробовать. Не спеша. Постараюсь немного больше открываться тебе, хорошо?

— Хорошо.

Я киваю. Я не получила всех ответов, которых хотела, но для меня это всё равно ощущается огромным прорывом по сравнению с любым разговором, который у нас когда-либо был.

— И я вижу тебя. Вижу каждый день и люблю больше всего на свете. Я понимаю, почему ты могла чувствовать себя иначе, и постараюсь лучше показывать тебе свою любовь.

Она тяжело сглатывает и снова меняет позу. Её уход вот-вот состоится, и я не против. Какая-то маленькая часть моего внутреннего ребёнка, о существовании которого я даже не задумывалась, исцелилась благодаря тому, что она меня услышала и не оборвала, пока я делилась своими чувствами.

— Мне нужно пойти, чтобы мне подогнали платье, но, если ответить хотя бы на несколько твоих вопросов… — она начинает подниматься, и я иду за ней к двери. — Я совершенно не умею танцевать, а моей любимой детской вкусняшкой были рубиолы, которые моя мама готовила на Пасху.

Её рука дрожит, когда она открывает дверь. Повернувшись ко мне, мама вздыхает.

— И я была влюблена всего один раз, но, кажется, ты уже сама всё поняла.

— Ты когда-нибудь красишься дома? — спрашиваю я Амару, подходя к стойке.

— Не тогда, когда могу делать это на рабочем месте и получать за это деньги.

Она подмигивает и посылает воздушный поцелуй своей любимой камере в углу.

— Я уезжаю домой раньше, — сообщаю я, пока она проводит тушью по ресницам. Рука дёргается, и чёрная полоска размазывается по яблочку щеки.

— Прости, что?

— Извини, что не вовремя, — показываю на тушь у неё на лице. Она смотрит в зеркало на стене за стойкой и пожимает плечами.

— Насколько раньше?

Она кладёт тюбик туши на стойку.

Я медлю с ответом, окончательно решаясь на это.

— Завтра. До мероприятия.

В её глазах вспыхивает удивление.

— Что? Что случилось? Хулиан… что он сделал?

Реакция следует мгновенно: Амара вспыхивает, уже готовая обрушить всю свою ярость на Хулиана.

— Он ничего не сделал. Дело во мне. Вернее, в моей маме, а значит, косвенно и во мне.

Она явно ничего не понимает, и это вполне естественно. Я рассказываю ей всё, начиная и заканчивая тем, что произошло вчера.

— О нет. Так эта злая компания, против которой мы все завтра собираемся протестовать, — компания твоей мамы?

Она морщится.

— Протестовать?

Кивнув, Амара объясняет, что их компания друзей вместе с кучей рыбаков и их семьями собирается завтра устроить протест у судоверфи Гарсии. Начнётся он всего за несколько часов до мероприятия.