Трижды я выхожу из-под струй душа, чтобы проверить телефон в надежде увидеть ответ от Хулиана, хотя знаю, что он мне не ответит.

Если бы он только позволил мне всё объяснить… Но что я скажу? Что ему стоит закрыть глаза на то, что моя мать собственноручно разрушает не только его жизнь, но и жизнь его отца и всех их работников, пока я примеряю дизайнерские платья для какого-то грёбаного благотворительного мероприятия?

Эгоистично даже думать о том, чтобы попросить его не обращать на это внимания и когда-нибудь снова со мной заговорить. Я это знаю, но от этого моё сердце всё равно словно разрывается на тысячи осколков, которые болезненно покачиваются на поверхности моря — слишком лёгкие, чтобы окончательно уйти под воду и исчезнуть, но уже никогда не способные стать целыми.

Глава семнадцатая

Я просыпаюсь от вибрации телефона под подушкой. В спешке хватаю его, но тут же разочаровываюсь, увидев на экране имя мамы. Я игнорирую звонок, прекрасно понимая, что она либо перезвонит, либо сама придёт ко мне в номер, но я достаточно мелочна, чтобы улыбнуться, нажимая «отклонить». Выключаю телефон — маленький, совершенно бесполезный акт бунтарства — и подхожу к окну.

Сегодня солнце особенно высоко. Уличные торговцы уже расставляют свои тележки и столики. В висках ноет. Я стону и приоткрываю окно, надеясь, что утренний ветер поможет.

Воздух свежий, а из пекарни по соседству в мой номер доносится запах хлеба и выпечки, которую пекари только достают из печей. Живот урчит, мечтая о том, чтобы я могла телепортировать сюда сэндвич или какую-нибудь булочку. Хотя, если подумать, я вроде как могу — заказать через обслуживание номеров.

За мамины запятнанные деньги.

Я хмурюсь и с силой захлопываю окно. Продолжаю смотреть сквозь стекло, погружаясь в осознание того, что вся моя жизнь зависит от мамы. От её денег, её знаний, её записной книжки, в которой хранятся контакты моих врачей, результаты обследований и список лекарств. Я всегда думала, что стараюсь сама отстаивать свои интересы в вопросах здоровья, но на самом деле лишь обсуждала всё с ней, а она всегда принимала решения за меня. Я вообще ничего не делала. Позволяла ей управлять моей жизнью, быть центром каждого важного решения и каждой ситуации, в которой выбора у меня не было.

В сказочной версии моей жизни я бы бросилась к Хулиану, сказала, что больше никогда не буду разговаривать с матерью, и вычеркнула её из своей жизни. Но это не только невозможно — это ещё и незрело.

Всё во мне сейчас кажется незрелым и эгоистичным… Даже жалость к себе, которую я испытываю, совершенно необоснованна и продиктована привилегиями. Богатая грустная девочка, которая проводит лето в Испании в роскошном номере, с водителем и практически неограниченными деньгами, расстроена лишь потому, что парень, которого она едва знает, совершенно справедливо ненавидит её и её жадную мать.

Я легонько ударяюсь головой о стекло, гадая, сколько раз мне придётся так сделать, прежде чем со мной случится приступ, прежде чем всё погрузится во тьму.

То, что я чувствую, связано не только с Хулианом, из-за которого моё сердце разбито, но и с тем, что, кажется, я переживаю кризис собственной идентичности.

В моей голове мама всегда была просто трудоголиком. Женщиной, которая решила доказать всем свою состоятельность и в итоге стала одержима работой. Но теперь я понимаю, что сама всё это время бездействовала, живя за счёт чужих страданий и потерь.

К тому же я прекрасно осознаю, что ничего не успела добиться в жизни и уже не получу такого шанса. То, что из-за моей матери семья Хулиана окажется разорена, стало последней трещиной в иллюзорном зеркале той жизни, которую я притворялась, будто проживаю.

Скорее всего, когда меня не станет, никто, кроме мамы и, возможно, Лены, не будет по-настоящему скорбеть. Люди, которым мама платит за то, чтобы они заботились обо мне, возможно, немного погорюют, но было бы безумием думать, что их мир вращается вокруг меня.

А для Хулиана я навсегда останусь избалованной американской девочкой, которая помогла разрушить его жизнь и лишить его средств к существованию — если он вообще когда-нибудь меня вспомнит.

Если бы удар головой об это стекло действительно мог меня убить, мои похороны были бы почти пустыми. Ни цветов, ни людей, которые пришли бы оплакать меня. Мама, скорее всего, ответила бы на рабочий звонок и закончила его пораньше.

В памяти всплывают слова одного из моих терапевтов по работе с горем, который предупреждал меня о подобных мыслях. По его словам, подкреплённым многолетним образованием в Лиге плюща, перед смертью человека неизбежно настигает вопрос: «В чём был смысл моей жизни?»

Я много раз его игнорировала: когда очнулась в больнице после приступа прямо посреди прослушивания в лучшую танцевальную академию Техаса и так сильно прикусила язык, что судьи и кричавшие стажёры решили, будто я умерла; когда увидела на экране опухоли, покрывающие мою правую почку, а рыдания мамы почти заглушили указание врача удалить её; и совсем недавно — когда безучастно смотрела на результаты последнего МРТ за неделю до нашего отъезда сюда.

Опухоли в моём мозге снова сместились, из-за чего операция стала чрезвычайно опасной — именно такая операция отняла память и жизнь у моей лучшей и единственной подруги, а теперь стала моим лучшим шансом на возможное выживание. Я взвесила все варианты и сдержу обещание, данное Одре и самой себе: я предпочту, чтобы моё сердце перестало биться, чем чтобы мой разум стёрся.

Я возвращаюсь в кровать, не понимая, что, чёрт возьми, мне ещё делать. Я не могу встретиться с Амарой. Не выношу видеть мать, а Хулиан не хочет видеть меня. Мне стоит вернуться домой, в Техас.

От этой мысли меня окутывает облегчение. Именно это мне и следует сделать — к чёрту всё, домой. Я приехала сюда за новыми впечатлениями, хотела радоваться жизни и ценить время, которое мне осталось, даже не зная, сколько его будет — много или мало. Но теперь я лишь отступаю назад и жалею себя.

Я не хочу, чтобы мой план — найти радость в жизни, ценить всё то, что делает её достойной того, чтобы жить, — оказался забыт из-за моей матери и её работы. Из-за всего этого.

Я просыпаюсь от стука в дверь. Простыни прохладные и мягкие на коже, словно умоляют меня остаться в их уютных объятиях, но тот, кто стоит за дверью, не собирается сдаваться.

Открываю и вижу маму и одну из женщин, которых узнаю по примеркам платьев. За ними — стойка с нарядами. Сейчас не время говорить маме, что я уезжаю отсюда и не хочу иметь ничего общего с её планом или показной благотворительностью, поэтому пока уступаю и отхожу в сторону, пропуская их внутрь. Колёсики стойки скрипят, когда я здороваюсь с женщиной.

— Ты только что проснулась? — спрашивает мама, и в её тёмных глазах заметно беспокойство.

Я киваю.

— Хм.

Наблюдаю, как она оглядывает номер, оценивая всё вокруг: проверяет, не случилось ли чего-нибудь, а может, ищет Хулиана.

— Давайте уже покончим с этим, — прошу я с натянутой улыбкой.

Меньше всего мне хочется показаться грубой в присутствии стилиста, но сегодня у меня нет сил притворяться. В висках ноет и пульсирует голова.

— Мы остановились на трёх вариантах: шалфейно-зелёном, кремовом и бордовом. Вот бордовое.

Акцент стилиста делает её слова такими же красивыми, как глубокий винный оттенок платья в её руках.

— Давайте возьмём это, — предлагаю я. В прошлый раз, когда я их примеряла, мне понравились все три.

Лицо стилиста омрачается, и она кивает, соглашаясь. Она не хочет давить на меня, но я вижу, что в глубине души не согласна с моим выбором.

— А что насчёт зелёного? — предлагаю я, и в её глазах тут же появляется облегчение.

Сейчас мне уже всё равно, в каком платье я буду на этом грёбаном мероприятии.

Как только всё закончится, я сяду на самолёт и уберусь отсюда к чёрту. Я окончательно решила: отъезд — единственный способ пережить это лето и вообще попытаться остаться в живых. Так будет лучше и для Хулиана — ему больше не придётся беспокоиться о том, что снова меня увидит.