— Всё наоборот. Моя мама, боже, храни её, вообще лишена амбиций и страсти к чему-либо, кроме алкоголя и, время от времени, наркотиков. Травма на работе привела её к обезболивающим, а те — к жизни в постоянном состоянии зомби. Мой отец работает, но ненавидит свою работу и мою маму, — она улыбается, — но, слава богу, всё равно остаётся с ней. Поэтому я уехала из дома, как только смогла, и никогда, никогда не вернусь в свой родной город. Прости, я уже как-то раз вывалила на тебя все свои проблемы с мамой, но это вошло у меня в привычку.

Она снова улыбается.

— Тебе не за что извиняться.

— Спасибо. Ну а это и есть жизнь. Я просто благодарна, что мне вообще довелось её прожить.

Я опираюсь на холодный мрамор между нами и смотрю на неё снизу вверх с восхищением.

— Ты каждый день чувствуешь себя так? Благодарной за то, что жива, даже если иногда жизнь складывается совсем не так, как хотелось бы? Все эти взлёты и падения… Для тебя они того стоят?

Она кивает и начинает нежно гладить меня по волосам. Её ласка понемногу исцеляет ту часть меня, которая так долго тосковала по подруге после потери самого дорогого мне человека — прикосновение за прикосновением.

— Я предпочитаю жить в хаосе и неопределённости. Слышать собственный смех, чувствовать вкус собственных слёз, влюбляться и снова разлюблять, переживать разбитое сердце, чувствовать себя любимой — принимать все эти взлёты и падения. Я не хочу потратить жизнь, гадая, что было бы, если бы я не жила именно так. Понимаешь?

Я вздыхаю и закрываю глаза.

— Мне нравится твой взгляд на жизнь. Я восхищаюсь им, — произношу я едва слышно, сквозь чуть разомкнутые губы, надеясь, что однажды тоже смогу чувствовать себя так. Меньше бояться, меньше ощущать себя пленницей собственного тела и разума.

Сейчас самое время рассказать ей о моём совершенно ином взгляде на жизнь. О том, какой несправедливой и жестокой она может быть, как по-разному для каждого из нас наступает её срок.

Но, открыв глаза, я снова вижу, с какой нежностью она смотрит на меня. Почти так, будто знает, что я что-то скрываю, но не осуждает за то, что я не готова поделиться. Поэтому я молчу и изо всех сил стараюсь запечатлеть этот момент в памяти, пока у меня ещё есть время.

— Я так благодарна, что встретила тебя.

— Взаимно, детка, — отвечает она, и между нами начинает звонить телефон.

— Клянусь, если это тот чёртов тип с тигром, я взорвусь, — стонет она, но тут же снова переходит на свой бодрый голос сотрудницы службы поддержки: — Moltes gràcies per trucar a l’Hotel Maricel, com et puc ajudar? («Большое спасибо, что позвонили в отель „Марисель“. Чем я могу вам помочь?»)

Я машу ей на прощание и направляюсь к бассейну.

Из-за того, что у мамы сегодня насыщенный рабочий день, всё утро у меня свободно. Я выбираю шезлонг ближе всего к краю бесконечного бассейна, кладу рядом сумку и снимаю сандалии. Цемент тёплый, а его шероховатая поверхность приятно ощущается под босыми ступнями.

Солнце уже высоко, хотя едва пробило девять утра. Надо мной переговаривается стая чаек, низко и размеренно кружась в плавном полёте.

У бассейна всего один человек — мужчина, чьё лицо скрыто за газетой. Судя по всему, он спит.

Подойдя к шезлонгу, я собираюсь ещё раз нанести солнцезащитный спрей поверх слоя, который нанесла после душа, но желание написать Хулиану окончательно захватывает мои мысли.

Мне хочется показать ему бассейн, птиц, даже вид на море, которое он каждый день видит и по которому ходит на своей лодке. Я не хочу показаться навязчивой, но, если честно, единственное, чего мне сейчас хочется от жизни — помимо мира во всём мире и чудесного лекарства от всей моей медицинской дряни, — это как можно крепче к нему прижаться.

Да ну и чёрт с ним. Какая разница, если он решит, что я навязчивая? Вчера он сам приплыл ко мне на чёртовой лодке. Так почему же мне сейчас так страшно ему написать?

Я достаю телефон из сумки и отправляю ему фотографию бассейна.

Хулиан: Хочешь компанию?

Его мгновенный ответ успокаивает меня. Я киваю, смеясь над собой — от радости я совсем как ребёнок, и даже не сразу вспоминаю, что он не может меня видеть.

Я : Да, пожалуйста. Чайки тут разговаривают по-испански, и мне нужен переводчик.

Хулиан: Уже в пути.

Как и обещал, он появляется минут через десять.

Я прикрываю глаза от солнца, наблюдая, как он приближается. Его уверенность сияет ярче самого солнца. Я скучала по нему, понимаю я. Скучала так сильно, что в груди ноет, хотя с нашей последней встречи прошло меньше двенадцати часов.

— Я скучал по тебе, — говорит он, словно прочитал мои мысли.

Он наклоняется, чтобы заглянуть мне в глаза, и ладонью бережно обхватывает мой подбородок, приподнимая его.

— У тебя опять глаза разные? Один светлее?

Он слегка поворачивает мою голову, внимательно рассматривая меня.

— Чёрт. Контактные линзы. Обычно я ношу коричневые линзы, чтобы глаза выглядели одинаково, но сегодня утром забыла их надеть. В последнее время постоянно забываю. Я была отвлечена.

И более чем сильно отвлечена — с тех пор как впервые увидела Хулиана, он практически не выходит у меня из головы.

— Почему ты их скрываешь? Я заметил это раньше, в беседке, когда мы пили, но не хотел просто так спрашивать.

— Я не то чтобы их скрываю… Хотя, наверное, всё-таки скрываю. Просто мне некомфортно, когда люди смотрят мне прямо в глаза, комментируют их, привлекают нежелательное внимание к тому, что я никак не могу изменить. Звучит глупо — жаловаться на такую мелочь, но со временем это действительно начало меня беспокоить.

Он медленно кивает.

— Понимаю. Правда, понимаю. А тот, что светлее, голубой или зелёный? — спрашивает он, придвигаясь ближе.

Не могу понять, дразнит он меня или нет, ведь сейчас он достаточно близко, чтобы самому разглядеть цвет, но голос звучит совершенно искренне.

— Что ты имеешь в виду? Он зелёный. Я понимаю, что это странно выглядит. В детстве меня из-за этого постоянно дразнили, поэтому в средней школе я начала носить линзы.

— Не странно. Просто жаль, что я не могу хорошо его разглядеть. Мне трудно различать в основном синий и зелёный, жёлтый и красный.

— Ты дальтоник? — спрашиваю я, сама не понимая, почему так удивлена.

Он кивает.

— Да, всегда был.

Пожимает плечами и придвигается чуть ближе.

— Тебе стоит перестать скрывать свои прекрасные глаза.

Я закрываю их, когда он нежно целует каждое веко.

Мне хочется расспросить его о дальтонизме, узнать, каким он видит океан, какой видит меня. Но я знаю, каково это, когда кто-то начинает расспрашивать тебя о том, что от тебя не зависит, и меньше всего хочу намеренно заставлять человека чувствовать себя подопытным кроликом — будто с ним что-то не так или он сломан.

— Я тоже по тебе скучала, кстати, — говорю я вместо этого.

Он улыбается, явно довольный моими словами.

— Правда?

Я киваю.

— М-м-м.

— Чайки говорили обратное, — поддразнивает он.

— Вот как?

Он кивает, указывая на чаек:

— Они прилетели ко мне, чтобы рассказать, что ты тут в крошечном бикини флиртуешь с каким-то парнем.

Он жестом указывает на мужчину, а затем наклоняется и целует меня в подбородок, а потом в губы.

Напряжение в моей челюсти спадает, рот приоткрывается, и я тяну его за футболку, чтобы снова поцеловать. Его губы встречают меня так тепло, будто уже стали мне родными. Я откидываюсь на шезлонге, и каждая мышца, каждый сантиметр кожи словно тают, расслабляя всё тело.

Он перемещает губы к моему лбу и нежно целует меня.

— Не хочу слишком увлекаться и разбудить нашего друга вон там.

Он снова кивает в сторону спящего мужчины.

— Эти чайки сплетничают с самого моего прихода. Не знаю, как он умудряется спать сквозь весь этот шум, — говорю я, когда он садится на соседний шезлонг.