— Не говори, что я отбил тебе аппетит, — со стоном произносит он, глядя на почти нетронутое блюдо.

— Не отбил, — отвечаю я, касаясь его руки. — Можно мне ещё тот, с анчоусом и хлебом?

Он улыбается и кивает.

Я решаю поделиться с ним частью собственного семейного хаоса.

— Ну, мой отец не умер, но с таким же успехом мог бы быть мёртв. Я никогда его не встречала и ничего о нём не знаю, кроме имени. Несколько лет назад я однажды написала ему в Facebook, но он меня заблокировал. Думаю, его жена и дети не знают обо мне, и он хочет, чтобы так всё и оставалось.

Я пожимаю плечами, вспоминая их улыбающиеся семейные фотографии: одинаковые брюки цвета хаки и белые льняные рубашки, а вокруг — лес.

— Раньше я задавалась вопросом, что хуже — смерть или отказ от собственного ребёнка, — вслух признаюсь я в одном из своих самых мрачных размышлений.

Хулиан молча переваривает мои слова, слегка округляя губы, пока обдумывает эту мысль.

— Для меня — отказ от ребёнка. Потому что это выбор. Хотя, с другой стороны, у меня остались все эти воспоминания о mare, которые не дают мне покоя. Все эти сожаления и чувство вины из-за того, что именно из-за меня она так и не смогла прожить свою жизнь, — говорит он.

Не знаю, когда мы успели придвинуться друг к другу, но теперь между нами всего несколько сантиметров. Его рука лежит на моём предплечье.

— В каком-то смысле я тоже причина того, что моя мама не живёт своей жизнью. Она постоянно работает из-за всех моих… — Я едва не проговариваюсь.

Боже, я была так близка. О той единственной вещи, которую не хочу ему рассказывать. О моей главной трагической истории.

— Долгов за обучение и того, что она одна воспитывает ребёнка, — объясняю я.

Ложь скользит по горлу, словно кислота, и тяжёлым камнем оседает в желудке.

Чем дольше я смотрю на него, тем сильнее меня грызёт чувство вины. Я знаю, что поступаю неправильно: должна предупредить его и дать возможность уйти прямо сейчас. Но не могу. Это эгоистично, но не могу.

К счастью, он говорит раньше, чем моя ложь успевает обрасти новыми подробностями:

— Значит, у нас есть ещё кое-что общее. Мы оба разрушили жизнь своим мамам и ужасно любим всех судить.

Он улыбается, и наш извращённый смех заглушает зудящее желание рассказать ему всё до мельчайших подробностей — всё то, что я отчаянно пытаюсь скрыть.

Глава пятнадцатая

К тому моменту, как я возвращаюсь в отель, я словно парю в облаках и проваливаюсь в самый глубокий сон в своей жизни. За всю ночь я ни разу не просыпаюсь.

На следующее утро напор воды в душе идеальный, а тонированный солнцезащитный крем и тушь безупречно ложатся на загорелую кожу. Кажется, будто всё вокруг окутано розоватым сиянием.

Воздух кажется ещё свежее, когда я выглядываю из окна и смотрю на улицу внизу. Торговцы готовятся открывать свои лавки, а дети бегают по улицам, пуская мыльные пузыри. Комнату наполняет запах свежего хлеба.

Живот урчит, и я хватаю большую сумку и бутылку воды, после чего выхожу. Стучу в дверь маминого номера, но она не отвечает, и изнутри не доносится ни звука.

Я чувствую себя немного виноватой за то облегчение, которое меня охватывает.

Когда я выхожу из лифта, холл кажется ещё более сияющим и роскошным, а запах моря — ещё более манящим. Проходя мимо десятифутового зеркала, висящего на стене, я останавливаюсь, чтобы полюбоваться своим сияющим отражением.

Тёмно-зелёный сарафан подчёркивает оттенок моей кожи. Фиолетовые бретельки купальника выглядывают из-под него на плечах. Даже моя ракушечная подвеска сверкает под светом.

Что-то внутри меня изменилось, и это невероятно приятное ощущение.

Я снова и снова перечитываю сообщение Хулиана в WhatsApp. Всего одно короткое сообщение:

«Сладких снов, Рай. Напиши мне в любое время — и я буду рядом».

Но от этих двух предложений сердце колотится так, будто вот-вот выскочит из груди, во рту пересыхает, а пальцы так и чешутся написать ему хотя бы сорок миллионов сообщений.

Неужели я влюбилась? — думаю я, кружась на месте и любуясь своим отражением в зеркале холла.

Как люди понимают, что влюбились? И вообще возможно ли полюбить кого-то так быстро? Сердце — ужасно запутанный орган. Оно трепещет при мысли о нём, взмывает вверх, стоит мне его увидеть, и ноет, когда его нет рядом. Разве это любовь?

Можно ли любить человека, даже не зная его второго имени, не зная, что делает его по-настоящему счастливым, или какой запах напоминает ему о самом любимом воспоминании?

Чёрт его знает. Но то, что я чувствую к Хулиану, настолько сильно, что я не могу ни на чём другом сосредоточиться. Неважно, открыты мои глаза или закрыты — его красивое лицо и тёплый смех постоянно стоят перед глазами.

— Привееет, — Амара машет мне из-за стойки, прерывая мой бесконечный внутренний монолог.

Телефон внутренней линии прижат к её уху, когда я подхожу к ней.

— Дай мне секунду, пока не уходи, — шепчет она, прикрывая трубку рукой. — Нет, мы не разрешаем держать экзотических животных. Простите, но это противоречит нашим правилам… и закону, — вежливо отвечает она тоном, который приберегает исключительно для работы. — М-м-м, я прекрасно вас понимаю, сэр, но мы не можем разрешить вам держать тигрёнка на территории отеля.

Она закатывает глаза и ждёт ответа.

— Простите, но больше я ничем не могу вам помочь, — наконец произносит она и кладёт трубку.

— Тигрёнка? — недоверчиво переспрашиваю я, пытаясь понять, откуда взялся этот нелепый запрос, ведь говорила она по-английски.

Амара смеётся и кивает.

— Это далеко не самая безумная просьба, которую нам когда-либо делали.

— Тебе понравился мой голос сотрудника службы поддержки? Я почти довела его до совершенства, — шутит она, отбрасывая кудрявые волосы за плечо.

Смеясь, я киваю:

— Очень.

— Итак, — она наклоняется через мраморную стойку, — я слышала, вчера у тебя было настоящее приключение.

Она многозначительно шевелит бровями, и мои щёки вспыхивают.

— Как ты уже успела всё узнать? — Я прикусываю щёку изнутри, а перед глазами вспыхивают воспоминания о руках и губах Хулиана, и по всему телу пробегает дрожь.

— Это маленький остров, а сфера обслуживания здесь ещё меньше. Мои друзья работали на той лодке и рассказали, что какая-то американка спрыгнула с большой яхты и поплыла к лодке Хулиана. Очевидно, что это была ты. — Её улыбка заразительна.

— Разве ты не советовала мне держаться от него подальше, когда мы познакомились?

— А, это, — она отмахивается. — Я просто хотела тебя предупредить, но ты явно умеешь за себя постоять. Я не хочу, чтобы ты влипла во что-то, что может причинить тебе боль, но, похоже, сейчас ты прекрасно проводишь время. Если что-то изменится и он начнёт с тобой играть, я его убью и сброшу в океан. Договорились?

— Договорились.

Взгляд Амары скользит за моё плечо.

— А вот и она, — предупреждает она, кивая мне за спину.

Моя мама вальсирует в холл в сопровождении целой свиты мужчин в костюмах, словно ведёт за собой армию. На её лице серьёзное и решительное выражение, почти убийственное. Она на ходу раздаёт Лене указания, а та с трудом поспевает за мамой, пока они пересекают бетонный пол и направляются к выходу.

Я подумываю попытаться спрятаться, но мама полностью погружена в рабочий режим. Она едва удостаивает меня взглядом на секунду, кивает и продолжает идти, пока не скрывается из виду.

— Ох. Мне жаль того, кому сегодня придётся с ней работать, — вздыхаю я, мысленно посылая Лене сил.

— Она всегда была такой? Вся эта манера «я тут босс, я крутая и со мной лучше не связываться»?

Я киваю.

— В основном да. Смутно помню, что, когда была совсем маленькой, она немного меньше была одержима работой, но иногда сама не уверена в собственных воспоминаниях и не знаю, действительно ли это было. А твои родители? Они тоже помешаны на работе и поэтому ты постоянно переезжаешь? — спрашиваю я.