Жалею, что не разглядела комнату получше. Если бы знала, что это его жилое пространство, запомнила бы каждый её уголок.

Я медлю, прежде чем спросить:

— Можно я спрошу о твоей матери?

Он кивает.

— Если будешь есть. Попробуй вот это и честно скажи, если тебе не понравится.

Он открывает рот, показывая мне, чтобы я сделала то же самое.

Я немного нервничаю, пробуя что-то новое, но именно ради этого и приехала сюда, а пахнет всё просто невероятно. Я открываю рот и протягиваю:

— А-а-а…

Он кормит меня, и вкус оказывается совсем не таким, как я ожидала. Во рту словно взрывается целая палитра вкусов, покрывая каждый вкусовой рецептор. Я человек, который воспринимает окружающий мир всеми чувствами сильнее, чем большинство людей, и это блюдо будто создано специально для меня.

Запах чеснока и помидоров, солоноватый, насыщенный вкус рыбы, хрустящий от масла хлеб… Я пережёвываю, одобрительно кивая.

— О боже! — Я запрокидываю голову, а Хулиан с облегчением хлопает в ладоши. — Это так вкусно.

Я говорю с набитым ртом, совершенно не заботясь о манерах.

— Так вкусно. Правда, очень вкусно.

Я выхватываю из его руки оставшуюся половину кусочка и съедаю.

Выражение его лица хочется запечатлеть на картине или фотографии. Оно такое искреннее, прекрасное и гордое, словно он впускает меня в свой маленький секрет: еда значит для него очень, очень много. И то, что он делится ею со мной, кажется настоящим подарком.

— Ты вечно таскаешь у меня еду, — поддразнивает он, и в его потрясающих глазах светится чистое, неподдельное удовольствие. — А теперь попробуй вот это. Оно мягче, чем кажется, просто положи в рот.

Он посыпает рыбу хлопьями соли, складывает ломтик пополам и подносит к моим губам.

Я закрываю глаза, не зная, чего ожидать. И снова поражена. Вкус не такой насыщенный, как у анчоуса с хлебом, зато невероятно лёгкий, свежий и нежный. Я открываю глаза и снова киваю.

— Ещё?

— Пожалуйста.

Я придвигаюсь к нему ближе.

Солнце всё ещё высоко в небе, но уже успело опуститься с того момента, как я поднялась на его лодку. Я даже не проверяла телефон, и, если бы не мама, вообще бы о нём не вспомнила.

— Не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то готовил для меня домашнюю еду, — говорю я, скорее себе, чем Хулиану.

— Разве у тебя нет личных поваров, готовых по первому зову? — спрашивает он без осуждения, просто озвучивая своё предположение.

— У нас была домработница, которая заодно была моей няней. Она практически стала частью семьи и по просьбе мамы готовила еду на несколько дней вперёд. Так что она действительно готовила всё сама, но мы с мамой никогда не ели вместе, а к тому моменту, когда блюдо оказывалось у меня, оно уже лежало в пластиковом контейнере. Так что да, домашняя еда, и очень вкусная, но совсем не такая, как эта. Обычно я ем одна.

— Едой нужно делиться, ею нужно дорожить, — говорит он, и в голосе слышится лёгкая нотка одиночества.

Я невольно думаю, не ест ли он большую часть времени тоже в одиночестве.

— А где она сейчас?

— Она вышла на пенсию.

В голосе звучит грусть, но я стараюсь отмахнуться от неё.

— Я рада, что ей больше не приходится так много работать, но ужасно по ней скучаю. После её ухода в доме стало так тихо. Но, по крайней мере, мама проявила к ней больше доброты, чем я ожидала, и заплатила ей по достоинству, а это была немалая сумма. И совершенно заслуженно. Мы до сих пор поддерживаем связь. Она звонит раз в несколько месяцев.

Я выпрямляюсь, вспоминая, как была потрясена, когда Соня рассказала мне, что мама купила ей дом на родине, в Гондурасе, чтобы она могла жить рядом с внуками. Всё детство она пропустила, пока заботилась обо мне.

— Именно от неё я знаю те крохи испанского, которые могу понять, хотя, конечно, твой испанский совсем другой.

Я смотрю куда-то мимо него, вспоминая её тёплую улыбку и то, как она всегда тихонько напевала себе под нос, пока работала. Этот звук так меня успокаивал, что перед её уходом я чуть не попросила её записать мне, как она поёт.

— Наверное, она была замечательной, раз помогала растить тебя.

Я киваю, чувствуя комок в горле.

Сегодняшний день, мягко говоря, превратился в настоящие эмоциональные американские горки.

— Да, она была замечательной, но я чувствую себя виноватой из-за того, что посвятила всю свою жизнь мне и маме, а не собственной семье, — признаюсь я.

— Классовость. Это вполне реальная вещь. И я не могу говорить от лица той стороны, на которой находишься ты, — богатой, — но могу понять её. Уверен, она не только заботилась о тебе, но и была рада иметь работу.

— Надеюсь. Знаешь, мне кажется, я слышала, как мама плакала в ту ночь, когда Соня уехала. Она никогда в этом не признается, но я клянусь, слышала это, стоя за дверью её ванной. Я, конечно, сама плакала несколько дней, хотя вообще-то я не из тех, кто легко плачет. Не знаю, плакала ли я от счастья за неё или потому, что понимала: моя жизнь станет ещё более одинокой.

Он позволяет этим словам повиснуть между нами на несколько мгновений.

— Ты совсем не такая, какой я тебя представлял, Орайя, — задумчиво произносит он совершенно неожиданно.

Я улыбаюсь, и сердце радостно замирает.

— Ты тоже не такой, каким я тебя представляла, Хулиан Гарсия.

— Может, нам обоим стоит перестать так быстро судить друг друга? — Он приподнимает бровь, и я согласно киваю.

— Похоже на то. Кстати, раз уж заговорили о моей маме, лучше напишу ей, чтобы потом не выслушивать претензии.

Я встаю, беру сумку и отправляю маме сообщение: «Я жива», — а Хулиан тем временем кормит меня ещё одним кусочком.

— Теперь, когда я рассказала тебе что-то настолько личное, твоя очередь.

— Если вкратце, мой pare, (мой отец), и mare (мать) познакомились на свадьбе общего друга. Не самая романтичная история, но мой pare пытался забыть свою первую любовь, а mare делала то же самое. Они провели вместе несколько недель, она забеременела, они попытались влюбиться друг в друга и сохранить эти чувства, но просто…

Он замолкает и отводит взгляд.

— Просто не получилось, — одновременно произносим мы.

Он кивает и продолжает:

— Это было скорее удобно, чем счастливо. Чем больше они старались, тем сильнее начинали ненавидеть друг друга. Потом она заболела… и мой pare ни за что не оставил бы её, хотя мы оба слышали, как по ночам, снова и снова, он произносил во сне имя той проклятой женщины. Она делала вид, что не замечает ни этого, ни тоски в его глазах, ни фотографий, которые он хранил. Мои родители были скорее соседями по комнате, в лучшем случае друзьями, пока она медленно угасала у нас на глазах, так и не успев по-настоящему пожить для себя, вне роли матери.

Я вытираю слёзы с глаз и извиняюсь:

— Прости, я… Это не слёзы жалости. Просто… я не знаю, что сказать.

— Трагично, знаю. — Он кладёт в рот кусочек морского леща, пока я пытаюсь осмыслить всё, что узнала о его жизни.

Похоже, он, как и я, справляется с травмами и трагедиями с помощью чёрного юмора. Это освежает.

— Вау. Его первая любовь, должно быть, сильно его задела, раз он так долго продолжал её любить.

— Да. Сильно. Они были лучшими друзьями с детства, а потом стали любовниками. Обещали пожениться, проводили вместе каждую свободную минуту, а потом однажды она исчезла. Не умерла или что-то в этом роде — просто исчезла, уехала с острова и даже не попрощалась.

Он на мгновение замолкает.

— Она писала ему письма долгие годы. А когда он пытался их выбросить, я каждый раз забирал все до единого и прятал. Они до сих пор лежат там. — Он указывает на каюту, где мы были. — Я даже не знаю, зачем, если честно.

— Ты читал их? — с любопытством спрашиваю я.

— Нет. Никогда. Иногда думаю однажды выбросить их в море, но пока не сделал этого. Не знаю почему, но каждый раз, когда почти решаюсь, что-то меня останавливает.

Он протягивает мне кусочек, но я качаю головой.