Запах бумаги и дерева окутывает меня, прежде чем Хулиан снова притягивает к себе. Его тёплые губы вновь скользят по моей шее, задерживаясь на том самом месте, от которого я каждый раз вздрагиваю. Он быстро учится.

Я запускаю пальцы в его мягкие волосы и тяну, возвращая его губы к своим. Меня переполняет нетерпение. Никогда прежде я ничего так сильно не хотела и не нуждалась в этом настолько.

Никаких сомнений, никаких колебаний. Мне нужен Хулиан. Сейчас.

— Я больше не могу ждать. Правда, больше не могу, — без стеснения признаюсь я, тяжело дыша.

Он склоняет голову набок и долго смотрит на меня.

— Как пожелаешь.

В тот самый момент, когда он заканчивает говорить, его пальцы скользят под мой купальник и проникают внутрь меня. Я стону, облегчение захлестывает меня, словно тысяча морей.

Язык Хулиана опускается к моему топу, его умелые пальцы медленно двигаются, большой палец надавливает на мой клитор, заставляя меня сжать губы, стараясь не закричать от удовольствия. Он зубами отодвигает ткань моего топа, обнажая мою грудь, покрывающую ее мурашками, мои соски твердеют, когда его рот касается одного из них. Я выгибаю спину, и он бедрами прижимает меня к себе.

Его язык кружится в том же темпе, что и большой палец, пальцы все еще двигаются внутрь и наружу... внутрь и наружу... медленно, восхитительно, создавая забытое напряжение внизу живота. Я кусаю его за плечо, когда кончаю, все мое тело напрягается и содрогается, а за закрытыми веками вспыхивает ослепительный свет. Я остаюсь в эйфории дольше, чем когда-либо. Когда напряжение спадает, тело обмякает на матрасе, грудь быстро вздымается и опускается. Я едва могу сфокусировать взгляд, когда он подносит губы к моему уху и нежно целует его посередине.

— Я должен тебя попробовать на вкус. Я жаждал тебя с того самого момента, как увидел, — спокойно шепчет он, словно всего секунду назад не подарил мне самый невероятный оргазм в моей жизни.

Мне хочется ещё. Мне нужно ещё. Мне нужно гораздо больше.

Он скользит ниже по моему телу. Веснушки на его широких плечах напоминают звёздное небо, а волосы растрёпаны мягкими волнами. Боже, он идеален.

Я приподнимаю бёдра, позволяя ему снять с меня нижнюю часть купальника, и чуть не кончаю снова, увидев выражение его глаз, когда он окидывает взглядом моё обнажённое тело.

В его глазах блеск, а язык скользит по губам, и никогда ещё я не чувствовала себя настолько сексуальной, настолько желанной. Этот прилив ощущений почти невыносим — мне трудно оставаться неподвижной.

Он целует мой живот, касается губами кожи по бокам бёдер, медленно обводя их, дразня меня. Я тихо стону его имя и пытаюсь потянуть его за волосы, направляя туда, где больше всего хочу его почувствовать. В ответ он нежно прикусывает внутреннюю сторону моего бедра.

Эта неожиданная, приятная острота заставляет меня снова приподнять бёдра. Ступни упираются в матрас, когда его язык скользит по моему все еще пульсирующему клитору. Его язык словно пишет стихи — слова, которые я никогда не забуду. Моя рука стремительно подносится ко рту, сжимаясь в кулаке, когда он обхватывает мои бедра своими толстыми, накачанными руками, раздвигая их в стороны и пожирая меня.

Первое прикосновение его языка вспыхивает во мне огнём.

Вспышки кожи, веснушек, звёзд, закатов, волн и воды, запах сахара поглощают меня, и я снова достигаю оргазма.

Постепенно возвращаясь в реальность, он спрашивает:

— Ты уже устала?

Пока я переводю дыхание, в его глазах появляется игривый блеск.

— Абсолютно нет, — быстро отвечаю я, потянувшись к его футболке, стягивая её через голову и отбрасывая в сторону.

Его тело накрывает моё, и внезапно всё кажется лёгким, безмятежным и свободным, и я инстинктивно понимаю, что моя жизнь уже никогда не будет прежней.

— Нам стоит поесть сейчас, пока всё свежее. В такую погоду еда быстро испортится, а я бы не хотел, чтобы ты получила пищевое отравление, — говорит он. Дышит уже гораздо спокойнее, чем раньше, хотя дыхание всё ещё немного сбито.

Он лежит рядом, а я считаю щербинки на потолке этой комнаты, чувствуя ровное биение сердца в груди. На лице сама собой расплывается огромная, непередаваемая улыбка.

— Надолго я отключилась? — спрашиваю, всё ещё не веря, что смогла настолько расслабиться и уснуть в незнакомом месте, рядом с мужчиной, которого едва знаю, посреди океана.

— Всего минут на десять. Секунду назад ты ещё не спала, а потом — бац, и уже отключилась.

— Голодная? — спрашивает он.

Я сажусь и хлопаю в ладоши, а желудок тут же громко урчит, словно я не ела целую неделю. Тянусь за его футболкой, которую сама бросила, и теперь она висит на лампе в форме раковины устрицы, где лампочка изображает жемчужину.

— Забавно. Мне нравится. — Я указываю на лампу, и он улыбается.

— Я её сделал. Раньше я всякие дурацкие штуки мастерил из сухой глины. — Он потирает затылок, слегка сжимая…

На щеках у него появляется румянец, и я не могу понять, вызван ли он тем, что только что между нами произошло, или ему просто неловко.

— Это не глупость. Я бы купила такую на Etsy. — Приподнимаюсь, всё ещё обнажённая, и провожу пальцем по прохладной раковине. Она гладкая, перламутрово-белая, а там, куда падает свет, отливает зеленью.

— А что такое Etsy? — спрашивает он, подтягивая шорты к талии и затягивая завязки.

Я тихо смеюсь.

— Это сайт… ну, приложение, где можно покупать вещи ручной работы. Такая штука наверняка продавалась бы минимум за сто долларов, а скорее даже дороже.

Он широко раскрывает глаза.

— Значит, я занимаюсь не тем бизнесом. — Он усмехается, протягивая мне нижнюю часть купальника, а затем встаёт, поправляя верх.

В его взгляде появляется что-то тёмное, когда он говорит:

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел твоё прекрасное обнажённое тело. Только я.

Я сглатываю, понимая, что эта неожиданная собственническая нотка нравится мне гораздо больше, чем я когда-либо признаюсь.

— Хм, значит, мне теперь нельзя на нудистские пляжи? — Я вызывающе приподнимаю бровь.

— Ага. Надо было воспользоваться первой возможностью.

— А ты… — Я бросаю на него строгий взгляд, изображая полную серьёзность. — Тебе тоже нельзя на нудистские пляжи. Справедливо есть справедливо.

— Как пожелаете, миледи.

Он целует меня, перекидывает через плечо, словно я невесомый мешок, и несёт обратно на палубу лодки.

Глава четырнадцатая

— Итак, что же у нас здесь? И как это есть? — Я разглядываю красочную тарелку, которую он приготовил.

— Скумбрия. — Он указывает на ряд белой рыбы с серой окантовкой. — Морской лещ, два вида. Морской лещ — мой любимый, особенно вот этот. — Его палец перемещается к другой белой рыбе с розоватым краем. — И наконец, анчоус. Американцы почему-то относятся к нему предвзято, но ты не делай поспешных выводов.

Он открывает пластиковый контейнер и достаёт буханку хлеба.

— С хлебом и маслом.

В другом небольшом контейнере находится красная паста с хлопьями разных цветов. Я чувствую запах чеснока и помидоров.

— Вау, ты так подготовился. А что, если бы я не сошла с яхты? — спрашиваю я, одновременно дразня его и искренне интересуясь.

Он отрывает кусок хлеба, намазывает его маслом и томатной пастой, кладёт сверху тонкий серый анчоус, а затем посыпает крупными кристаллами морской соли.

— Ты бы сошла. Я был уверен. Но я здесь живу, поэтому еда у меня всегда есть.

Я оглядываюсь по сторонам.

— Ты живёшь здесь? Прямо на лодке? Или… — Я хмурюсь от недоумения.

Наверное, стоило раньше задуматься, зачем на лодке лежит матрас. При мысли о том, со сколькими женщинами он мог здесь спать, меня кольнуло чувство ревности. Я уже почти собираюсь спросить, но он останавливает меня кивком и отвечает:

— Да. У моего отца есть piso («квартира»), в которой он провёл детство, но там до сих пор пахнет моей mare («мамой»), и я не могу долго находиться внутри. Поэтому я живу на своей лодке с… шестнадцати лет...