— Тонны. Огромное количество, великое множество, колоссальные, астрономические объёмы… просто невероятное количество. — Он ухмыляется, и капли воды скатываются по его лицу.

— Всё-всё! Я поняла. — Легонько толкаю его в грудь. — Ты гений. Не хвастайся. Тебе это не идёт. — Я прикрываю ладонью его рот, и лёгкое прикосновение зубов к моей коже заставляет меня неожиданно вскрикнуть.

— А что мне идёт, Орайя?

Ладонь Хулиана ложится на мою обнажённую спину, прижимая ровно настолько, чтобы приблизить меня к себе, но оставляя возможность отстраниться, если я захочу.

— Хочешь теперь по-настоящему повеселиться? — спрашивает он тихим голосом.

В моей голове он закидывает меня на плечо, уносит за ту дверь, и дальше моё воображение уже не знает границ. Я отчаянно надеюсь, что он не слышит, как под загорелой кожей бешено колотится мой пульс.

— Ты разве не голодна? Ты даже не притронулась к их изысканной еде.

Щёки пылают.

— Давно ты за мной наблюдал?

Он пожимает плечами, улыбаясь так, будто хранит какой-то секрет.

— Достаточно долго.

— Я поняла, что ты сталкер, ещё в ту ночь, когда мы познакомились. — Я приподнимаю подбородок, чтобы наши взгляды встретились.

— Я не следил за тобой. Тогда. А теперь у меня есть причина. — Кажется, ветер и волны вокруг нас замедляются под воздействием напряжения между нами. Я едва могу дышать.

— И что же теперь за причина? — Я придвигаюсь на дюйм; ещё одно крошечное движение — и наши губы соприкоснутся.

Поцелуй меня! Мне хочется закричать.

— Потому что… — Его пальцы поднимаются и убирают мокрые волосы мне за ухо. Он касается губами края моего уха и шепчет: — Я до сих пор не знаю, какая ты на вкус.

Колени едва не подкашиваются, и он тихо смеётся, явно чувствуя мою реакцию. Эта игра в кошки-мышки затягивает до безумия и одновременно ужасно раздражает. Даже тепло его дыхания возле моего уха заставляет меня вздрогнуть, несмотря на солнце, согревающее кожу.

— Ты сводишь меня с ума, — признаюсь я, тяжело и прерывисто дыша.

Кончик его указательного пальца касается моего кулона, скользит вниз по вздымающейся и опускающейся груди, покрытой каплями воды, и продолжает путь к обнажённому животу, очерчивая пупок. Я затаиваю дыхание.

Пол под ногами кажется ещё более неустойчивым, когда кончик его пальца скользит по краю нижней части моего купальника и чуть-чуть забирается под неё.

Боже мой.

— Я знаю. И мне это вполне нравится, — наконец отвечает он, а я уже едва помню, на что именно он отвечает.

Всё, что я вижу, слышу и чувствую, — это моё тело, которое тянется к нему, охваченное желанием. Он мягко отстраняется, целует меня в щёку и кончиком пальца слегка касается моего носа.

Хулиан закрепляет лодку, а я оглядываюсь. Море кажется бескрайним, но вокруг почти никого. На горизонте виднеются несколько небольших лодок — все разных форм и размеров, но достаточно далеко, чтобы невозможно было разглядеть людей на них.

— Терпение. Это добродетель, — говорит он, проводя языком по верхней губе, отступает на шаг и забрасывает сеть за борт. Она исчезает под ровными, мерно колышущимися волнами.

Когда тело и гормоны наконец успокаиваются, Хулиан демонстрирует свои рыбацкие навыки: ловит рыбу, чистит её и разделывает. Я стараюсь не морщиться, наблюдая за его работой. Мышцы на его плечах напрягаются и перекатываются, пока он занимается своим делом. Меня впечатляет и восхищает то, насколько естественно он всё делает — сразу видно, что это его стихия.

Мы разговариваем о том, как в детстве, подростковом возрасте и уже во взрослой жизни он проводил на лодке в море больше времени, чем на суше. Он рассказывает, как его дедушка основал этот семейный бизнес и сколько раз им приходилось бороться за то, чтобы развиваться и не отставать от постоянно меняющегося современного мира.

Он ведёт лодку к месту, которое, по его словам, стало одним из немногих уголков, ещё не безвозвратно загрязнённых из-за строительства многочисленных курортов. На телефоне показывает мне фотографии того, как здесь всё выглядело раньше и что стало с побережьем после того, как сюда начали стекаться толпы туристов. Рассказывает, насколько сильно переживает за чистоту их моря и хочет, чтобы местные жители продолжали иметь работу.

Он спрашивает о моих танцах — как я научилась так двигаться, как той ночью в лаунже. Я рассказываю ему сокращённую версию: без драматичных подробностей, не лгу, но намеренно опуская конец этой истории.

— В тебе столько всего, что хочется узнать. Я мог бы разговаривать с тобой часами, днями, месяцами, — говорит он, ополаскивая руки за бортом.

— Ну, у нас всего одно лето, так что придётся уместить всё это в него, — напоминаю ему и заодно себе о том, как мало времени нам отведено. Ненавижу, что постоянно возвращаюсь к этому, но так будет лучше для нас обоих — не позволять себе слишком сильно увлечься происходящим. Будто всё так просто. Я мысленно закатываю глаза на саму себя за то, какой же невыносимой бываю.

— Не напоминай, — отвечает он и принимается наводить порядок.

Разумеется, он не позволяет мне помогать, велит ещё раз нанести солнцезащитный крем и подливает мне воды в многоразовый стакан. Несмотря на свою суровую манеру, он явно привык заботиться о людях и получает от этого удовольствие — это заметно по каждому его движению.

Внезапный гудок заставляет меня вздрогнуть. Я оборачиваюсь, надеясь всем сердцем, что это не мама, но вместо неё вижу мужчину на небольшой рыбацкой лодке, который машет нам рукой.

Тёмные волосы до плеч, крепкое телосложение… и это отец Хулиана. Я узнаю его даже на таком расстоянии.

— Папа! — Он улыбается и машет ему в ответ.

Я что, сейчас познакомлюсь с его отцом? В таком виде? Мокрая и нелепая… Я запускаю пальцы в спутанные волосы, пытаясь привести их в порядок, и ищу одежду, которую можно накинуть поверх купальника.

— Estic en una cita, vés a casa. O en qualsevol altre lloc, però vés! («Я на свидании! Давай домой. Или куда-нибудь ещё, но только уходи!») — кричит он отцу, а я продолжаю неловко махать рукой и улыбаться, не понимая, что ещё делать.

До нашей лодки доносится раскатистый смех. Мужчина ещё раз машет нам рукой, разворачивает лодку и направляется в противоположную сторону.

— Это был твой отец?

— Ага. Во плоти.

Я широко раскрываю глаза.

— Почему он уехал? Мне нужно было поздороваться?

Хулиан смеётся.

— Я сказал ему убираться. Всё нормально. Познакомишься с ним потом. Мы ведь на свидании, помнишь?

Я смотрю на него с насмешливым недоверием.

— На свидании, значит? Ты практически похитил меня, а теперь отослал единственного другого человека в нашей округе?

Он ухмыляется, и всё его лицо озаряет ослепительная, почти неземная улыбка.

— Именно.

— Ты сумасшедший, — говорю я, пока мы оба устраиваемся поудобнее на своих местах.

— Да, мне уже об этом говорили, — отвечает он с лёгкой долей сарказма, но в его голосе слышится что-то ещё.

— Я должен был спросить раньше, но ты ведь ешь морепродукты? — спрашивает он спустя несколько мгновений, раскладывая кусочки рыбы на металлическом блюде.

— Я… — Мне немного хочется соврать, но какой в этом смысл? Он поймёт всё, как только я положу кусочек в рот. — Нет, вообще-то. Но я хочу попробовать. Всё.

Его глаза удивлённо расширяются.

— Я думал, все богатые американские девочки любят суши.

Я качаю головой.

— Я думала, суши — это те роллы? В любом случае, я никогда их не пробовала.

— Технически это сашими, но я просто удивлён, что ты никогда их не ела. Я слышал, что в Штатах за такое берут кучу денег. — Он указывает на блюдо, на котором постепенно становится всё больше рыбы.

Он разрезает лайм и выжимает сок на несколько кусочков рыбы.

— Думаю, это связано с маминой одержимостью стереть своё прошлое. Хотя она родом отсюда, она никогда не давала мне попробовать блюда испанской кухни или вообще морепродукты. Не знаю почему… но так было всегда. Богатая она или нет, она избегает всего, что напоминает ей об этом месте.