Его губы растягиваются в такой же глуповатой улыбке.

— Мне пришлось отойти в туалет. Я терпел целую вечность, поэтому быстро побежал туда. И, конечно же, именно в этот момент ты спустилась.

— Ты правда был здесь два часа? — спрашиваю я, склоняя голову и разглядывая его.

Бирюзовый цвет футболки так здорово смотрится на его загорелой коже.

Он поднимает руку и проводит ладонью по затылку.

— Скорее около трёх, но да, — признаётся он, и в его голосе слышится смущение.

— Что ж, спасибо. Я очень хотела увидеть тебя сегодня, а поскольку мой день расписан, думала, что у меня не получится.

— Я принёс тебе завтрак. — Он поднимает коричневый бумажный пакет. — Наверное, сейчас он уже не такой вкусный и совсем остыл, но…

Я выхватываю пакет у него из рук, не давая договорить.

— Не могу дождаться, когда попробую.

Я улыбаюсь, усаживаюсь на диван и похлопываю по свободному месту рядом с собой.

— Итак, у нас есть энсаймада — сладкая выпечка с довольно пиздецовой историей, но об этом я расскажу тебе в другой раз. — Он достаёт толстую, закрученную спиралью булочку, посыпанную сверху сахарной пудрой.

— Идеально сочетается с кофе, но кофе тоже уже остыл. Прости. — Он улыбается и протягивает мне стакан.

— Я люблю холодный кофе. Я же американская девушка двадцати с лишним лет, помнишь? Мы живём ради айс-кофе. Так, что ещё у тебя там?

Он расстилает салфетку и кладёт на неё первую булочку, затем снова запускает руку в покрытый жирными пятнами пакет. У меня урчит в животе. Я обожаю всё сладкое, а если к этому ещё добавить хлеб — вообще моя любимая комбинация.

— Так, это пан-де-пайас. Очень традиционная выпечка, несладкая, но чертовски вкусная. На этой — чеснок и хлопья соли. И последнее, но не менее важное… — Он кладёт и её рядом и снова запускает руку в пакет. — У нас тут что-то вроде багета, на случай, если ты привереда в еде. Я взял по две штуки каждого вида, на случай, если ты умираешь с голоду.

— Вау, спасибо. Прости, что заставила тебя так долго ждать, — говорю я, отламывая кусочек от посыпанной сахаром булочки.

— Всё нормально. Ты не знала, что я приду, а сегодня солнце палит нещадно, так что я не спешу выходить на воду.

Я запихиваю хлеб в рот и смотрю на него, разглядывая порезы и мозоли на его натруженных руках и предплечьях.

— Я вообще-то с хлебом разговаривала, — поддразниваю я, с набитым ртом жуя толстый, мягкий и солёный хлеб.

— Твоё обаяние сегодня просто зашкаливает. — Он бросает мне улыбку, отрывая зубами кусочек выпечки.

Я подмигиваю ему.

— Ой, спасибо.

Мы едим почти молча, а я допиваю кофе комнатной температуры. Он мягкий на вкус и, как он и сказал, идеально сочетается с хлебом. Я пробую всё, оставляя багет напоследок, а затем снова берусь за вторую сладкую булочку, пока Хулиан наблюдает за мной, похоже, получая не меньше удовольствия от того, как я ем, чем я сама от того, как поглощаю всё это.

Когда мой кофе заканчивается, он протягивает мне свой.

— Спасибо. Кажется, я была голоднее, чем думала.

— На здоровье.

Мимо нас через вестибюль проходит семья: двое детей толкают и лупят друг друга, пока мать пытается их разнять, а отец, не обращая ни на что внимания, уткнулся в телефон. Я бы ненавидела такой брак. Это было бы всё равно что выйти замуж за собственную маму — никогда не получая от мужа всего его внимания. По крайней мере, мама работает. А этот мужчина, похоже, просто смотрит чёртов футбольный матч.

— Если честно, Рай, я отчаянно хотел тебя увидеть. Почти не спал и знал, что сегодня не смогу нормально сосредоточиться на работе, если хотя бы ненадолго тебя не увижу.

Его слова застают меня врасплох, и я слегка давлюсь, начиная кашлять, пока он похлопывает меня по спине.

— Прости, не хотел, чтобы ты тут задохнулась насмерть.

— Ты сегодня… в настроении, — замечаю я, прижимаясь плечом к его плечу.

Я не знаю, как выразить, насколько мне нравится это его состояние — открытое, саркастичное, разговорчивое, отчаянно желающее меня увидеть.

— Я принял свои таблетки, — смеётся он, облизывая губы.

У меня слегка покалывает кожу головы, когда я думаю о своих.

— Ха. Ха, — говорю я, не уверенная, шутит ли он. — О, я вся в сахаре.

 Я провожу ладонями по груди, стирая крошечные белые крупинки. Он поднимает руку, чтобы помочь мне, и салфеткой осторожно проводит по груди.

Я глубоко вдыхаю сквозь стиснутые зубы, пытаясь сосредоточиться на медленном ритме музыки в вестибюле, но это почти невозможно из-за того, насколько непринуждённо он меня касается. Воздух вокруг словно меняется, а моё дыхание сбивается, когда его движения становятся медленнее.

Прекрасно понимая, что делает, он поднимает на меня взгляд, проводит кончиком указательного пальца по обнажённой коже у самого края выреза и обводит квадратную линию ткани. По моей коже бегут мурашки; кажется, ещё немного — и я выпрыгну из собственной кожи.

Желание податься к нему, сократить расстояние между нами и поцеловать его становится сильнее, чем дневной прилив.

Его большой и указательный пальцы подхватывают моё ожерелье, осторожно перебирая его и проводя подушечкой пальца по рельефу поверхности маленькой ракушки. Когда он расстёгивает застёжку, я поднимаю руку, накрываю его ладонь своей и опускаю её обратно.

Впервые я замечаю, что его руки не просто покрыты мозолями — на них ещё и множество маленьких шрамов, похожих на тонкие порезы, которые тянутся от тыльной стороны ладоней вверх по рукам и заканчиваются чуть ниже локтей. Некоторые тонкие, как порез от бумаги, а другие шириной с верёвочную нить.

— В этом медальоне фотография твоего парня, который остался дома? Поэтому ты не хочешь, чтобы я её увидел? — Он приподнимает бровь, и на лбу проступают морщинки сомнения, хотя голос остаётся игривым и беззаботным.

— Да, и моих детей тоже, — подхватываю я.

Боль от осознания того, чего мне никогда не суждено иметь, пронзает меня изнутри, но по привычке и благодаря долгой практике я отталкиваю её. На смену душевной боли приходит натянутая улыбка.

— Чёрт. Так и знал, что ты слишком хороша, чтобы быть правдой.

Пальцы Хулиана снова медленно проводят по линии моей ключицы. Он останавливается и прижимает раскрытую ладонь к моей груди.

— Сегодня ты выглядишь просто потрясающе. Почему?

Он придвигается ближе, всё ещё ощущая, как быстро бьётся моё сердце.

Я едва могу говорить: язык кажется тяжёлым, а мозг превратился в картофельное пюре.

— Я… Я должна была позавтракать с мамой, но она задерживалась.

Я широко раскрываю глаза и отстраняюсь.

— Чёрт! Который час? Рядом с тобой я никогда не могу понять, прошло несколько минут или несколько часов, — признаюсь я в панике.

Его улыбка говорит сама за себя.

— Какой комплимент. Почти десять.

Я тянусь за телефоном и смотрю на экран. Пропущенный вызов от мамы.

— Прости, мне нужно быстренько ей позвонить, — шепчу я Хулиану, который теперь убирает со стола устроенный нами хлебный разгром.

Она отвечает с первого гудка и, даже не поздоровавшись, сразу переходит к делу:

— Рай, я вижу, что ты в отеле, но не в своей комнате.

Меня раздражает мысль о том, что, если только мой телефон не разрядился, она всегда знает, где я нахожусь. Я тоже знаю, где она, но никогда не испытывала в этом необходимости и не хотела этого.

— Мы уже заказали еду. Что тебе заказать?

— Я вообще-то только что поела в вестибюле. Я могу встретиться с вами в ресторане через несколько минут. Я заканчиваю разговор с другом. — Я бросаю взгляд на Хулиана.

— С администратором на стойке регистрации? — уточняет мама.

— Нет. С другим.

Я решаю не врать. На её вопросы отвечу позже.

В трубке раздаётся протяжное «хм», и я поспешно заканчиваю разговор.

— Прости. Она расписала весь мой день: завтрак здесь, какая-то прогулка на лодке, ужин…

— Ты любишь лодки? — спрашивает Хулиан, и в его голосе слышится интерес.