Его хватка на руле ослабевает, и мотоцикл наклоняется в сторону, едва не падая. Видимо, он не привык к тому, что женщины говорят ему всё прямо в лицо. Для меня честь быть первой, и я надеюсь, что не последней.

— Что? Теперь сказать нечего? Не стоило спрашивать, если не хотел услышать ответ, — резко бросаю я, пока он молчит.

Он смотрит на меня, его взгляд встречается с моим и не отводится. Когда он начинает говорить, голос звучит так напряжённо, словно каждое слово медленно вырывают у него из груди и срывают с языка.

— Мне правда жаль. Искренне. Я не знаю, почему так разозлился и ушёл. Наверное, мне было неприятно, когда ты указала на мои недостатки, и я тоже чувствовал себя неловко из-за того, что ты считаешь меня каким-то придурком, который трахает каждую встречную женщину. Я не хочу, чтобы ты так обо мне думала. Я хочу, чтобы ты… Думаю, я хотел, чтобы ты узнала меня получше, и мне казалось, что я поступаю уважительно, не пытаясь переспать с тобой на общественном пляже.

— Ты делал вид, что я тебе нравлюсь, а потом просто взял и ушёл, оставив меня там.

— Я знаю, что с моей стороны это было по-детски. Но я не притворялся, что ты мне нравишься. Ты мне очень нравишься, и, думаю, именно поэтому я так себя повёл. Это не оправдание, но я терпеть не могу мысль о том, что из-за меня ты расстроилась или почувствовала себя плохо.

Я не ожидала от него такой честной реакции, а он извинился, так что мне теперь остаётся сказать? Наверное, быть ещё честнее…

— Что ж, я ценю твои извинения и рада, что ты не хотел заставить меня чувствовать себя дерьмово. Но именно так я себя и чувствовала.

— А ты собираешься проигнорировать то, что я сказал, что ты мне нравишься?

Я киваю, мельком взглянув на проходящих мимо женщину с ребёнком. Малыш держит в одной руке зелёный воздушный шарик, а в другой — руку женщины. Кажется, я никогда не видела, чтобы ребёнок гулял так поздно, но здесь, похоже, совсем другая культура: ужинать после девяти, когда я обычно уже начинаю чувствовать сонливость из-за лекарств, и оставаться на улице до полуночи в обычный рабочий вечер.

— А я тебе не нравлюсь? — настаивает Хулиан.

Ладно… с меня на сегодня достаточно честности. Это слишком непривычно, и мне никогда не приходилось сталкиваться с человеком, который вот так прямо спрашивает меня, глядя в глаза, нравится он мне или нет.

— Думаю, нравлюсь, — снова настаивает он.

— А это имеет значение? Мы едва знакомы, а посмотри, как всё уже успело усложниться. К тому же я думала, ты ненавидишь туристов.

— Я не ненавижу туристов. Я ненавижу богатых людей, которые считают, что им принадлежит весь мир. И да, я понимаю, что в каком-то смысле так и есть, но ненавижу это каждой клеточкой своего тела. Ненавижу, когда избалованные богачи приезжают сюда, гадят на нашей земле, повышают цены и вытесняют рабочий класс. Но ты со своей многоразовой бутылкой… — он внимательно смотрит на меня. — В тебе есть что-то… Ты не такая. Избалованная — да. Но ты другая, я это вижу. Иначе ты бы не сводила меня с ума.

— Я другая? — смеюсь я, поражённая тем, насколько самоуверенно он делает выводы и высказывает всё, что думает. — Я не такая, как другие девушки? Я не из тех женщин, которым хочется слышать, что они «не такие, как другие девушки». Я хочу быть такой же, как они, и меня уже достало, что мужчины постоянно сталкивают нас лбами, потому что…

— Эй, эй. Полегче, Жанна Деруэн. Я вообще ничего не говорил о других женщинах. Я говорил о туристах. Не выставляй меня каким-то мерзавцем.

Меня окатывает волной смущения. Он снова прав. И я снова сделала поспешные выводы.

— Да какая разница. И да, я знаю, кто это. Я не такая глупая, как ты думаешь. — Я закатываю глаза, мысленно благодаря маму за то, что она заставила меня узнать о множестве выдающихся женщин, которые сыграли важную роль в истории феминизма. То, что он знает о ней, впечатляет, но я уже достаточно потешила его самолюбие, выставив себя дурой.

— Я никогда не говорил, что ты глупая. Наоборот, я сказал обратное. Ты всегда делаешь поспешные выводы?

— А ты всегда должен оставлять за собой последнее слово?

— Да, — признаётся он с самодовольным пожатием плеч.

— Ты знаешь, что ты раздражаешь?

Он кивает.

— И всё же мы здесь.

И всё же мы здесь. Меня пробирает приятная дрожь, я возбуждена и наслаждаюсь нашей перепалкой. Чёрт бы его побрал.

— Я здесь всего на лето. Какой смысл нам нравиться друг другу? — спрашиваю я его и себя, пока мы продолжаем идти.

— Какой вообще смысл в чём-либо в жизни? Если думать только о конце, ты не способен жить настоящим, не способен почувствовать сам смысл жизни.

— Как философски, — поддразниваю я, пытаясь приуменьшить то, насколько он прав и насколько глубоко меня задевают его слова.

— Я серьёзно. Я тебе нравлюсь? Потому что, судя по всему, да.

— Ты всегда такой напористый? Мы знакомы всего один день. — По выражению его лица я понимаю, что он не собирается так просто оставить эту тему.

Нравится ли он мне? Да. Хочу ли я, чтобы он мне нравился? Нет. Чёрта с два. Я боюсь того, что произойдёт, если скажу «да». Когда садилась в самолёт и летела сюда, я пообещала себе, что больше не позволю страху принимать решения за меня. Тогда я имела в виду прыжки в океан, прогулки по незнакомым улицам, новые блюда. А не какого-то парня на чёртовом мотоцикле, который умудряется превращать меня в лужицу каждый раз, когда смотрит на меня.

— Нет. Не всегда. Хочешь верь, хочешь нет, но обычно я не гоняюсь за женщинами по всему городу. Это было бы плохо для моей и без того подмоченной репутации.

Я смеюсь, позволяя себе наслаждаться тем, что он заставляет меня чувствовать. Его юмор — мой любимый тип. Самоироничный и остроумный, умный, но не заносчивый. Ну, разве что немного заносчивый, но всё же.

— Так что плохого в том, чтобы нам проводить время вместе, пока ты не уедешь или мы друг другу не надоедим? Что самое худшее может случиться? — спрашивает он, даже не представляя, чем всё это на самом деле может закончиться.

— Если ты не согласишься, то сможешь жить с удовлетворением или чувством вины от того, что отказом от меня свела меня с ума.

В его глазах появляется игривый огонёк, и я улыбаюсь.

— Всего на лето. Почему бы не посмотреть, к чему это приведёт, и просто не повеселиться?

— Ты предлагаешь мне провести с тобой всё лето? Ты ещё даже не поцеловал меня.

Мы приближаемся к моему отелю. Я ловлю себя на мысли, что хотела бы идти медленнее. Он останавливается и поворачивается ко мне, беря меня за подбородок большим и указательным пальцами. Наклоняясь ближе, он оказывается так близко, что я могу пересчитать веснушки на переносице. Ночной воздух дрожит между нами, а моё дыхание теряется в лёгком ветерке.

— Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

Его голос звучит настолько соблазнительно, что я едва не киваю, но вовремя прихожу в себя.

Я мягко упираюсь ладонью ему в грудь, а сердце бешено колотится у меня в груди.

— Нет. Боже мой, нет.

Я пытаюсь скрыть жар, разливающийся по щекам, но он разражается смехом.

— Ладно… Так ты собираешься уделить мне немного своего драгоценного времени этим летом или нет?

Его улыбка настолько убедительная, настолько чертовски обаятельная.

Я сжимаю в руках ткань его футболки, раздумывая.

— Пока что. И только на лето. Никакой драмы, никакого игнора — просто весёлый летний роман. Если мы вообще до этого дойдём.

— Договорились, — говорит он, сияя так, будто только что выиграл Супербоул.

— Договорились.

Я закатываю глаза, одновременно воодушевлённая и напуганная.

Глава одиннадцатая

Когда я просыпаюсь и потягиваюсь, то чувствую на себе каждую минуту прошлой ночи. И те шоты Фабио, и почти-поцелуй с Хулианом, после которого он меня бросил, и его признание в том, что я ему нравлюсь. Я переворачиваюсь на живот, утыкаюсь лицом в подушки, сжимаю кулаки, погружая их в мягкую ткань, и драматично болтаю ногами.