— Мне жаль. Не за то, что спросила, а из-за того, что здесь происходит. Наверное, когда твой заработок зависит от индустрии, которая вредит месту, где ты живёшь, всё уже не сводится к солнечным дням, тёплой воде и вкусной еде.

— Вовсе нет. Но знаешь, я здоров, мой папа тоже здоров, а наш бизнес пока не закрыли. — Он вздыхает, словно намеренно оставляя это «пока» висеть в воздухе, давая понять, что есть ещё кое-что. Но о маме он ничего не говорит, а я и так уже слишком лезла не в своё дело.

— А ты? Каково это — жить там, откуда ты родом? Уверен, твоя жизнь совсем не похожа на мою. Это видно хотя бы по твоей одежде. — Теперь он задаёт вопрос, завернув в него своё предположение.

Вода спокойная, волны мягко перекатываются, словно тоже притихли, позволяя нам разговаривать на их фоне.

— Скучно. Всё одинаковое… день за днём. Я чувствую себя избалованной и неблагодарной, говоря это тебе, когда у тебя проблемы посерьёзнее, но я так устала от этой скучной, безжизненной рутины. Никакой страсти, ничего, чего хотелось бы ждать. Жизнь ощущается как бесконечный круговорот одного и того же серого дня.

— У каждого есть право смотреть на жизнь по-своему. Богатые девушки тоже могут грустить. — Он улыбается. В его словах нет ни осуждения, ни насмешки, только понимание. Кто бы мог подумать, что он способен на такое?

— Богатые девушки тоже могут грустить, — повторяю я. — Надо напечатать это на футболке. — Я смеюсь, представляя, как эта фраза с иронией становится вирусной в интернете.

— Вот вы, американцы, вечно всё воруете и колонизируете…

— Эй, я вообще-то учила европейскую историю. Испанцы тоже колонизировали другие страны. — Я брызгаю в него водой, и он смеётся — впервые слышу от него такой смех.

Я уже слышала его саркастический смех, раздражённый, тот, который он пытается сдержать, но этот звучит глубже, искреннее. Кажется, протяни руку — и можно коснуться этого смеха.

— Ладно, ладно. Чем ты занимаешься? — спрашивает он.

С трудом преодолевая смущение, отвечаю:

— Ничем… Я училась в местной танцевальной академии, но мне пришлось уйти… Потом поступила на программу по бизнесу просто для того, чтобы чем-то занять время, но, если честно, я никогда не работала. Даже когда хотела, мама не разрешала, а поскольку она постоянно путешествует, всё равно сразу бы узнала. За мной всегда присматривают нанятые ею люди, так что учёба была моим единственным способом хоть немного от неё отгородиться. Но я даже не знаю, хочу ли возвращаться к учёбе, и из-за этого между нами с мамой постоянно возникают конфликты. Я понимаю, как избалованно это звучит, но это моя история.

Я не сразу решаюсь посмотреть на него, ожидая услышать очередную язвительную или осуждающую реплику. Но ничего не следует. Тишина начинает давить, и я не выдерживаю.

— Что? Ты даже не собираешься сказать что-нибудь гадкое о том, что я ни дня в жизни не работала?

Он качает головой.

— Не-а. В этот раз — нет.

С этими словами он исчезает под водой.

Далёкий звуковой сигнал заставляет меня остановиться, и я понимаю, что это мой телефон. Напоминание о лекарствах. Я спешу к берегу, хватаю телефон мокрыми руками и отключаю сигнал. На экране несколько сообщений от мамы, а также пропущенный звонок и сообщение от Амары. Отвечаю им обеим, что со мной всё хорошо и я в безопасности, маме сообщаю, что увижусь с ней за завтраком, а Амаре обещаю позвонить утром.

Я не упоминаю Хулиана ни в одном из разговоров, и по двум совершенно противоположным причинам. Я не хочу, чтобы Амара пришла сюда и нарушила наше уединение. От одной этой мысли мне становится немного неловко и даже как-то совестно, но, глядя на Хулиана в воде, я не могу отрицать очевидное. Меня всё сильнее к нему тянет, и, даже если из этого ничего не выйдет и к восходу солнца всё уже не будет иметь значения, я хочу провести с этим мужчиной каждую секунду, какую только смогу.

— Всё в порядке? — кричит он, сложив ладони рупором, и его голос разносится по берегу.

— Да! Просто мама и Амара проверяют, жива ли я.

Он выходит из воды и направляется ко мне.

— Сколько тебе вообще лет? — спрашивает он, когда между нами остаётся несколько метров.

— Двадцать три. В прошлом месяце был день рождения. А почему спрашиваешь? Сколько лет тебе?

— Я спросил, потому что ты слишком часто упоминаешь маму и я начал переживать, что случайно похитил несовершеннолетнюю.

— Если бы мама была здесь, она бы с тобой согласилась. Но я совершеннолетняя. А тебе сколько? — снова возвращаю ему вопрос.

— Двадцать шесть. Вчера был мой день рождения.

Я широко раскрываю глаза.

— Вчера был твой день рождения?

Он пожимает широкими плечами, и мышцы под загорелой кожей заметно напрягаются. Телосложение у него и правда как у рыбака — крепкое, сильное.

— Ага. И что?

— И ты провёл его один на нудистском пляже?

Уголок его нижней губы приподнимается, и он прикусывает её, скрывая улыбку.

— Не выставляй меня каким-то извращенцем. Я просто занимался тем, чем хотел, и не работал. Не будь такой ханжой насчёт наготы — ничего особенного в этом нет. — Он жестом указывает на мою промокшую, облепившую тело футболку и нижнее бельё.

— Перестань на меня смотреть. — Я скрещиваю руки на груди.

— Ты всю ночь на меня пялишься, а сейчас на мне одежды даже меньше, чем на тебе.

В его словах есть смысл, но я предпочитаю это игнорировать и пытаюсь отвести взгляд от капель воды, мерцающих на его сильных руках, от рельефной груди…

— Почему ты не сказал, что вчера у тебя был день рождения? — спрашиваю я.

Он слегка дёргает шеей, и самоуверенное выражение сменяется растерянностью.

— А зачем? Мы ведь почти не знаем друг друга.

Точно. Мы вообще друг друга не знаем. Прошло всего чуть больше дня с нашей первой встречи, так почему мне кажется, будто знакомы мы уже недели, месяцы, а то и годы? Может, всё дело в том, что после окончания колледжа в моей жизни практически не было мужчин?

— Кажется, будто прошло гораздо больше времени, да? — неожиданно говорит он.

Не решая, стоит ли быть честной, я смотрю на него. Его ресницы намокли и кажутся ещё гуще и выразительнее, чем обычно.

— Да, если честно.

— У меня так же. Не знаю почему, но я чувствую то же самое.

Я чувствую, как это происходит: моя защитная броня словно сползает вниз по песку и растворяется в море. Он умеет это делать. Слишком хорошо умеет. Он делает шаг ко мне, и между нами остаётся всего несколько футов. Пальцы ног зарываются в песок, словно пытаясь удержать меня на месте. Я никогда не встречала мужчину, настолько искусного в искусстве соблазнения.

Даже голос у него меняется, когда он спрашивает:

— У тебя там, дома, есть парень?

Его взгляд ощущается как кисть художника, мягко скользящая по коже и оставляющая после себя акварельные следы. Он медленно проводит языком по губам, пока я пытаюсь восстановить дыхание.

Я качаю головой.

— Тебе не стоило спросить об этом раньше?

Пальцы цепляются за узел на талии — мне нужно хоть за что-то держаться, чтобы сохранить связь с реальностью внутри этого внезапно возникшего между нами пузыря. Воздух изменился. Между нами что-то произошло, вспыхнуло и разгорелось.

— Давай, — шепчет он.

Я вздрагиваю, когда кончики его пальцев касаются моей кожи. Через несколько секунд шнурок ослабевает, и кружево падает к моим ногам. Я снова смотрю на него, впечатлённая.

— Рыбак, помнишь?

— А, точно. — Я едва могу говорить — во рту пересохло.

В отличие от меня, он совершенно спокоен. Его умелые пальцы скользят по изгибу моих бёдер. Я резко втягиваю воздух и кладу ладонь ему на плечо, чтобы колени не подогнулись. Его кожа холоднее моей, грудь размеренно поднимается и опускается с каждым вдохом.

Время одновременно останавливается и ускоряется, а всё вокруг становится невероятно чётким: глубокий изгиб нижней губы Хулиана, веснушки на его носу и подбородке. Я начинаю считать их, пока он наклоняется ко мне.