Я разворачиваюсь на каблуках, и приветливые сотрудники у входа машут мне рукой. Я всё же выдавливаю улыбку и захожу в кондиционируемый вестибюль.

Я вздрагиваю от неожиданности, когда чья-то рука хватает меня за предплечье, пока я нажимаю кнопку вызова лифта.

— Что ты делаешь?

Я резко выдёргиваю руку. Почему-то я сразу знала, что это он.

— И чего тебе ещё нужно? Ещё раз меня отчитать? Послушай, я ценю, что ты помог мне добраться обратно, но с меня достаточно твоего отношения. Я слишком устала и буквально умираю с голоду. Так что, если ты просто оставишь меня в покое, будет замечательно.

Его лицо искажается от раздражения, а густые тёмные ресницы на нижнем веке почти создают впечатление, будто он пользуется косметикой. Под ярким светом я замечаю россыпь тёмных веснушек на его руках и шее.

Невероятно раздражает, что я никак не могу перестать замечать детали его внешности.

— Я больше всего на свете хочу оставить тебя в покое, Мисс Америка, — снова передразнивает он меня.

Внутри закипает злость, и на мгновение я всерьёз думаю влепить по его самодовольному, красивому лицу. Но не хочу угодить под арест за нападение уже на второй день пребывания здесь. И это не романтическая комедия из девяностых, где ради шутки можно закрывать глаза на физическое насилие.

— Тогда какого чёрта ты всё ещё здесь?

Лифт звякает и открывается перед нами. Внутри всё покрыто зеркалами, так что я вижу сразу четыре его отражения.

Одного и так слишком много.

— У тебя мой телефон. Или кража — ещё одна из твоих многочисленных очаровательных американских черт? — Его взгляд опускается на телефон в моей руке.

Чёрт. Если бы он не был таким невыносимым и отвлекающим, я бы раньше вспомнила, что до сих пор не вернула ему телефон.

— Держи.

Я вкладываю его телефон в протянутую ладонь чуть резче, чем стоило бы, но он никак не реагирует. Пальцы смыкаются вокруг смартфона, и он убирает его в карман шорт.

— Adéu. (по-каталански «Прощай») Давай больше не будем встречаться, хорошо?

Его слова почему-то отзываются тяжестью в груди, хотя это нелепо.

Двери лифта закрываются, и я поворачиваюсь к нему.

— С радостью. Остров большой, так что, думаю, проблем не возникнет. И уверена, ты не проводишь время в туристических отелях, которые портят твою родину.

— А я уверен, что ты нигде больше и не бываешь. Хреновой тебе ночи.

Он ухмыляется, и у меня темнеет в глазах от ярости.

Я снова нажимаю кнопку, на этот раз сильнее. Глаза жжёт, и я изо всех сил стараюсь не заплакать. Не от грусти — от злости.

Мне достался мамин характер, и сейчас я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не сорваться на этого придурка. Оно того не стоит.

Наконец лифт открывается со звоном, знаменуя моё спасение.

Я захожу в лифт и в последний раз оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него.

— Adéu. (по-каталански «Прощай») — повторяю его прощание и машу рукой, хотя на самом деле мне хочется показать ему средний палец. Но я не собираюсь доставлять ему такое удовольствие.

Он неотрывно смотрит на меня, и с каждой секундой напряжение в его взгляде становится всё сильнее. Я начинаю нажимать кнопку закрытия дверей снова и снова, пока они наконец не начинают сходиться между нами.

Он постепенно исчезает из виду, а я никак не могу избавиться от странного напряжения в животе, пока поднимаюсь на верхний этаж, в свои просторные апартаменты.

Большую часть вечернего ритуала я провожу рассеянно: чищу зубы, забыв сначала нанести пасту на щётку, вместо шампуня использую гель для душа и столько раз режу ноги бритвой, что уже сбиваюсь со счёта. Мысли разбегаются в разные стороны, но при этом я чувствую себя странно оживлённой, будто проснулась после долгого сна.

Мысли разбегаются во все стороны, но при этом я чувствую себя невероятно живой, бодрой и возбуждённой — так, как не чувствовала себя уже очень давно.

Не могу понять, почему он так на меня подействовал. Я никогда, ни за что не была из тех женщин, которых может покорить или ослепить привлекательный мужчина. И уж тем более грубиян, который ненавидит людей лишь за то, что они туристы.

Выйдя из душа, я вытираю волосы полотенцем, заклеиваю пластыри на ноги, принимаю лекарства и немного мелатонина, чтобы отключить мысли, а затем забираюсь в постель, так и не высушив волосы до конца.

Я слышу, как внизу, под окнами отеля, не стихает уличная суета, а ещё какой-то шум воды. Только это не волны.

Я сажусь на кровати, как раз когда глаза начинают слипаться. Прислушиваюсь и чуть не бью себя ладонью по лбу, когда понимаю, что забыла выключить душ.

Что бы ни происходило с моим здравым смыслом, завтра всё будет лучше. Мне просто нужно поспать.

Я забуду о нём и об этой странной встрече, похожей на американские горки. Я приехала сюда не для того, чтобы наживать врагов среди местных придурков, ненавидящих туристов, и уж точно не собираюсь тратить время на мысли о том, каким красивым он был при солнечном свете и каким почему-то ещё более привлекательным казался при лунном.

Нет. Ни за что.

Глава шестая

— А как насчёт «морского мха»? Или «лесного урожая»? — спрашивает мама, указывая на ряд почти одинаковых подсвечников в почти пустом бальном зале.

Только не это снова. Только не очередное сравнение оттенков.

Здесь как минимум дюжина работников, одетых в одинаковую форму. Они молча стоят рядом, пока мама и главный организатор, которого наконец начали называть по имени — Элиза, — изучают каждый подсвечник так, будто рассматривают окаменелости динозавров.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять: «морской мох» — идеальный вариант.

— Морской мох? — предлагаю я, лишь бы положить конец всеобщим мучениям. В первую очередь моим.

— Хм, морской мох красивый, но здесь будет много света. Не сделает ли он зал слишком тёмным? — мама касается подбородка, глубоко задумавшись.

Я слегка завидую её вниманию к деталям, когда дело касается подсвечников. Если не считать моих медицинских проблем, я не могу вспомнить ни одного случая, когда она уделяла мне столько же внимания, сколько этим украшениям. Хотя таблицы и звонки в Zoom — куда больше в её стиле.

Я прекрасно знаю, что дело не в детях, ради которых она якобы собирает деньги. Им будет совершенно всё равно, чем отличаются оттенки тёмно-зелёного.

— Возможно. Мы всегда можем взять чёрные? — предлагает Элиза, щёлкая ручкой в пальцах.

— Нет. Ненавижу чёрный для этого мероприятия. Он сделает зал слишком мрачным, — мама тут же отсекает идею.

— Разве весь смысл этого мероприятия не в искусстве и морской биологии для детей? Как думаешь, им будет хоть какое-то дело до цвета декора? — я закатываю глаза. Я начинаю раздражаться и изо всех сил стараюсь не грубить, но всё это уже просто нелепо.

Мама переводит на меня взгляд, и раздражение на её лице становится очевидным. Одна из женщин позади неё улыбается, явно соглашаясь со мной, пока мама этого не видит.

Они, как и я, наверняка помнят, что совсем недавно мама велела им следовать моим указаниям в вопросах оформления мероприятия. Она заявила, что у меня безупречный вкус, и с гордостью рассказала, как я переделала офис SetCorp, а теперь сама спорит со мной из-за подсвечников.

У меня начинает раскалываться голова.

— Орайя, — выдыхает мама. — Дети, которым мы пытаемся помочь, не те, кто за это платит. Впечатлить нужно людей с чековыми книжками — именно им должны понравиться стулья, подсвечники и столовые приборы. Я понимаю, что ты имеешь в виду, но нам нужны более крупные пожертвования, верно? Так что хотя бы сделай вид, что помогаешь. Иначе можешь с таким же успехом вернуться на пляж.

Её взгляд скользит от моих загорелых плеч к слегка покрасневшим бёдрам.

— И в этот раз нанеси побольше солнцезащитного крема.

Я вспоминаю, как в подростковом возрасте, лет в четырнадцать, мама привела меня на одно «благотворительное» мероприятие в Хьюстоне. За один день мы потратили тысячи долларов: сделали причёски и макияж, купили платья в пол в самом роскошном торговом центре, и я чувствовала себя Золушкой, приехавшей на бал.