Когда Максим перезвонил, Лера услышала шум дороги прежде, чем успела поздороваться; Максим уже ехал к ней и спросил, не заметила ли она кого-нибудь у дома сейчас. Она ответила, что стоит в собственной кухне с включённым чайником и не собирается выходить на улицу ради проверки подозрительных машин. В голосе Максима было столько сдержанного страха, что Лере захотелось сказать ему что-нибудь ласковое, но после пятничного разговора привычные слова застревали. Они не обсуждали, что произошло у комнаты Елены. Ни один из них не забыл ни папку, ни удар по стене, ни признание, которому не нашлось ответа.

Приехав, Максим не стал обнимать её с порога. Он осмотрел лестничную площадку через открытую дверь, затем спросил разрешения войти и ещё раз прочёл сообщения с её телефона. Лера заметила, как часто он возвращается к фотографии, будто может отыскать на ней человека, который стоял за камерой. Она поставила перед ним чашку чая и сама села за стол; руки дрожали сильнее, чем хотелось показать.

- Я завтра еду давать показания и хочу передать телефон лично, - сказала она. - Если следователь предложит охрану у подъезда, мы обсудим, как это устроить. Но, пожалуйста, давай сегодня не придумывать решения вместо полиции.

- Сегодня я прошу тебя не возвращаться в Вороново. После того, что было в галерее, мы всё ещё не проверили каждый выход, а теперь этому человеку известен твой адрес. Мне трудно представить, что будет, если он решит приблизиться ещё раз.

Сначала Лера рассердилась уже на саму возможность нового запрета, однако к западному крылу сегодня возвращаться не хотела и сама. Из-за вчерашнего снимка даже собственная лестница казалась чужой. Она согласилась остаться дома до разговора с полицией, попросив Максима не превращать это временное решение в бессрочный запрет. Он кивнул так быстро, что Лера не поверила, что разговор окончен и ещё несколько секунд ждала продолжения.

За обедом почти не разговаривали; перед уходом Максим проверил, закрывается ли защёлка на входной двери, но не тронул замок без спроса; Лера наблюдала за ним с болезненной настороженностью, которую не испытывала ещё неделю назад. У самой двери он коснулся губами её лба, и она позволила ему это прикосновение, хотя было странно чувствовать прежнюю нежность в тот момент, когда между ними лежало столько недоговорённого. Она хотела спросить, собирается ли он вечером поговорить о пятнице, но он уже застёгивал пальто и говорил по телефону с начальником охраны.

В понедельник Лера приехала в бюро раньше остальных. Пока коллеги собирались на совещание, она открыла проектную папку Вороново и расставила отметки на чертежах, которые можно было закончить без выезда на объект. Документы следователю она передала утром; из полиции обещали запросить записи камер на её улице и дополнить материалы уже возбужденной проверки. Телефон она забрала с собой после осмотра, но старалась не смотреть на незнакомые номера. Когда коллеги вошли, Лера подвинула им подготовленные листы и открыла список вопросов к инженеру.

Незадолго до полудня позвонил управляющий директор её бюро, которому Лера доверила договоры и переписку с заказчиками, оставив за собой архитектурные решения. Обычно он начинал разговор с раздражённого замечания о сроках, теперь же говорил непривычно осторожно и попросил Леру зайти в пустую переговорную. Она взяла блокнот, решив, что снова пришло письмо о перерасходе на перекрытия, и закрыла за собой дверь, пока коллеги уносили из соседней комнаты кружки после совещания.

- Лера, у нас новое письмо от заказчика по Вороново, - сказал директор. - Не о сметах. Воронский требует заменить ведущего архитектора и приостановить твой допуск к объекту. Ссылается на прямые угрозы безопасности, приложил уведомление от службы охраны и предложил оплатить все затраты на передачу проекта.

Вторник, 3 ноября 2026 года. 02:17.

В половине третьего ночи дом звучал особенно отчётливо. Над спальней поскрипывала балка, в восточной галерее с редкими щелчками остывали трубы отопления, а из сада доносился шум ветвей, которых касался ветер с моря. Максим различал эти звуки с детства, но сегодня не мог заставить себя принять их за обычную жизнь Вороново. Он проснулся без будильника ровно в 2:17, будто организм снова решил напомнить о той сентябрьской ночи. На телефоне оставался несоставленный ответ Лере; её последнее сообщение было ещё воскресным, о передаче фотографии следователю.

С вечера понедельника он несколько раз открывал переписку и перечитывал её слова. У них были десятки сообщений о работе и множество смешных, совершенно необязательных фраз, которые теперь выглядели неправдоподобно лёгкими. На фотографии от конца сентября Лера прислала ему накренившийся водосток со словами «Здесь кто-то очень смело верил в силу монтажной пены». Он тогда ответил, что заплатит за демонтаж произведения искусства. Максим помнил её смех по телефону и не мог понять, в какой момент между теми разговорами и вчерашней ссорой успел решить, что может распоряжаться её работой ради собственного спокойствия.

Ключ лежал на столе там, где Лера его оставила. Максим перенёс его из кабинета в спальню, сам не зная зачем, и теперь старое серебряное кольцо светилось в полосе света из коридора. На спинке кресла висел кашемировый свитер, который она сначала объявила своей добычей, потом всё-таки вернула, испугавшись испортить строительной пылью. В ящике стола нашёлся карандаш с погрызенным концом; Лера отрицала, что грызёт карандаши, хотя после долгих обмеров у всех её рабочих принадлежностей появлялись одинаковые следы. Вещи раздражали его безмолвным напоминанием, что ей было хорошо здесь совсем недавно.

Максим сел на край кровати, по привычке оставляя дверь приоткрытой. Ещё вчера он мог бы позвонить начальнику охраны и распорядиться поставить пост у её подъезда. Несколько недель назад уже поступил почти так же, организовав скрытое сопровождение, а потом пытался объяснить, что другого способа защитить Леру не видел. Сейчас ему по-прежнему хотелось знать, закрыта ли её входная дверь и не ждёт ли кто-нибудь возле дома. Телефон лежал рядом, и возможность всё проверить была пугающе простой.

Он набрал номер знакомого охранного подразделения, но оборвал вызов до первого гудка. Отменить движение пальца оказалось труднее, чем подписать приказ, за которым стояли деньги и подчинённые. Максим не чувствовал себя человеком, который наконец понял правильные правила отношений. Он всё ещё боялся за Леру. Всё ещё сердился на неё за самовольный вход в спальню матери и за опасный воскресный осмотр галереи. И всё ещё думал, что, окажись он снова перед таким же выбором, его первое желание будет таким же: убрать её подальше от угрозы, не теряя времени на разговоры. От этой мысли становилось стыдно, потому что даже после вчерашнего разговора уверенность никуда не исчезла.

В библиотеке горел ночник, оставленный Анной Сергеевной. Максим спустился туда, надеясь отвлечься оставленными Лерой расчётами, но на столе рядом с чертежами лежала записка инженера о необходимости осмотреть опоры в западном крыле. В ней требовалось решить, кто будет принимать работы и проверять последовательность замеров, если ответственного архитектора заменят. В новом проектном списке напротив фамилии Леры значилась пустая строка; бюро ещё не назначило другого человека. Максим сам создал эту пустоту, а теперь смотрел на неё так, словно документ появился по чужой воле.

Отменить требование можно было одним письмом. Вчера Лера сказала ему, что возвращать её фамилию в проект нужно не ради примирения. Максим перечитал собственную подпись на копии распоряжения, открыл рядом рабочий блокнот и записал номер бюро, по которому собирался позвонить утром.

До утра Максим так и не смог вернуться к работе: посидев у стола с карандашными пометками Леры, он вышел в холл и открыл дверь библиотеки, чтобы услышать шаги охранника возле парадного входа. Выйти на крыльцо он не решился: там Лера обычно задерживалась перед отъездом, перебирая ремешок сумки, а он придумывал всё новые поводы попросить её остаться. В конце концов уснул на диване в кабинете лишь на час, с телефоном в руке и незавершённым сообщением, которое так и не отправил.