Со стороны служебного коридора скрипнула доска, и металлическая створка с грохотом захлопнулась прямо перед Лерой. Она отпрянула, едва не уронив фонарь, затем дёрнула внутреннюю ручку; наружный запор уже удерживал дверь. За металлом раздались удаляющиеся шаги, а через несколько секунд впереди, за первым поворотом галереи, кто-то наступил на каменную ступень. Оставаться у двери означало ждать, пока человек доберётся до неё через другой проход.

- Откройте! - крикнула Лера, ударив ладонью по металлу. - Я сообщила охране, где нахожусь. Они будут проверять этот проход!

Телефон оставался в кармане; она вынула его и увидела, что за толстой стеной нет сети. Отойти от двери было страшно, но толкать её плечом бессмысленно - петли крепились к каменному косяку и выдержали бы куда больший удар. Лера мысленно вернулась к отправленному сообщению: дежурный знал, у какой створки её искать, но не знал, что дверь заперли снаружи. Если человек за поворотом двигался к ней, помощь могла прийти слишком поздно.

В глубине галереи, впереди, послышался звук, похожий на удар подошвы о каменную ступень. Погасив фонарь, Лера на секунду испытала почти непреодолимое желание позвать Максима, хотя он находился далеко в городе и ничем не мог помочь. В темноте загрохотали два разрозненных шага; кто-то двигался из той стороны, куда она собиралась идти. Тот, кто закрыл дверь, мог пройти параллельным коридором, а могло быть двое незнакомцев. Определить это по звуку не получалось. Лера прислонилась спиной к стене, стараясь не задеть металлический воздуховод локтем.

Схему она запомнила хорошо: галерея сначала поворачивала к северу, потом уходила вдоль старой угольной шахты и, если рисунок 1887 года не лгал, вела к узкой лестнице за зимним садом. От дверцы до шахты выходило около двадцати метров. По плану там был технический люк, а на поздних копиях - сплошная стена. Сейчас важнее всего оказалось не угадывать намерения преследователя, а проверить, существует ли выход в действительности.

Она начала двигаться прочь от закрытой двери, ведя пальцами по каменной кладке на высоте пояса. Дышать через нос мешала пыль; плащ цеплялся за выступы, и каждый шорох казался непозволительно громким. После первого поворота Лера на мгновение включила фонарь, направляя его не вперёд, а под ноги. Между плитами темнели провалы, на полу лежали куски штукатурки. Она прошла вдоль уцелевшего края, переступила ржавую металлическую скобу и снова оказалась в темноте. За спиной кто-то задел воздуховод так близко, что её попытка двигаться бесшумно уже казалась бессмысленной.

Вторник, 27 октября 2026 года. 23:05.

К вечеру дождь закончился, однако Вороново ещё долго отзывалось на ветер поскрипыванием старых рам. Лера привыкла различать эти звуки и угадывать, где древесина разбухла от сырости, а где плохо закреплён карниз. После воскресного происшествия каждый шорох заставлял её сначала прислушаться, а уже потом искать строительное объяснение. В понедельник Лера вернулась в Вороново, где с воскресенья оставалась её машина, и вместе с инженером составляла новую схему доступа к служебным помещениям; во вторник полиция повторно осматривала западный коридор. Старую галерею перекрыли защитным ограждением, у технических дверей поставили датчики, а Лера получила согласование на работу в безопасных зонах. Только когда необходимые записи оказались в журнале, она позволила себе вернуться к чертежам, ради которых вообще приехала сюда в сентябре.

Левая ладонь всё ещё ныла под пластырем. При измерениях приходилось менять привычное положение рулетки, и всякий раз, когда она пыталась взяться за бумагу обеими руками, кожа неприятно тянула. Максим несколько раз предлагал прислать помощника, но не настаивал. Он и без того был заметно напряжён: спал мало, отвечал на звонки охраны даже за ужином, а однажды Лера застала его над планом вентиляционной галереи, которую она едва успела покинуть. Они ещё не закончили разговор о субботнем сопровождении. После воскресной опасности спор стал труднее, потому что Лера сама убедилась, насколько реальна угроза, но от этого поступок Максима задним числом не превращался в согласованную заботу.

В спальню она пришла за своим свитером, который оставила здесь накануне, решив не ехать в город после долгого совещания. Максим стоял у высокого окна и смотрел в сад. На подоконнике лежали часы со снятым ремешком; рядом, под жёлтым кругом лампы, темнела коробочка с крошечными винтами. С первого взгляда можно было принять его за человека, спокойно занимающегося любимым делом, но Лера заметила, что ни один из инструментов не тронут. Он просто перебирал в пальцах старую пружину, не сводя глаз с освещённой дорожки к воротам.

Взяв часы за корпус, Лера заметила застывшую стрелку секундомера. После рассказа Максима о матери эти инструменты перестали казаться ей просто дорогими игрушками. Она представила пятнадцатилетнего мальчика, который ещё умел радоваться, когда под его пальцами оживал упрямый механизм, и осторожно вернула часы на подоконник.

- Ты опять считаешь, что кто-нибудь проберётся через сад, если перестанешь следить за дорожкой? - спросила она, возвращая часы на место. - По-моему, начальник охраны уже мечтает выдать тебе собственную форму.

Заметив пластырь на её ладони, Максим предложил отложить измерения до заживления ссадины. Лера ответила, что и сама рада закончить сегодняшний день: утром она дважды откладывала фотографии галереи, потому что не могла спокойно смотреть на решётку, через которую выбралась. Он явно хотел расспросить её подробнее, но вместо этого потянулся выключить лампу над рабочим столом.

- Из-за седана ты на меня до сих пор сердишься, знаю, - сказал Максим. - Я и сейчас смотрю на пластырь у тебя на ладони и первым делом хочу отменить завтрашние работы. Понимаю, что так нельзя, а потом вспоминаю ту решётку и снова тянусь к телефону, чтобы позвонить охране.

Лера провела большим пальцем по краю пластыря. Субботний приказ по-прежнему злил её, хотя сейчас Максим и не пытался его оправдывать.

- Десять пунктов можешь писать сколько угодно. Только сначала показывай их мне, если речь идёт о моей жизни. И не думай, что я отказываюсь от этого условия потому, что хочу остаться сегодня рядом с тобой.

Пока Максим подбирал слова, за окном качнулась сирень, а он впервые за вечер не посмотрел на телефон возле часов. Лере ещё за ужином хотелось его поцеловать, хотя она сердилась на него ничуть не меньше. Теперь она взяла его правой рукой за ворот рубашки, притянула к себе и поцеловала. Максим ответил слишком поспешно; Лера со смешком отстранилась, а он признался, что ему трудно обсуждать правила, когда она прерывает разговор поцелуем.

- Я вовсе не завершила его навсегда, Воронский. Просто сегодня хочу сделать кое-что сама. Помнишь, как однажды ты попросил меня довериться тебе и не пытаться руководить каждым движением?

Знакомая насмешливая интонация заставила Максима прищуриться, но рук с её талии он не убрал и спросил, не собирается ли она использовать его собственные слова против него. Лера призналась, что именно это и собирается сделать, хотя сама немного волновалась, и поцеловала его в угол рта.

- Сегодня я хочу задавать темп, - сказала она. - Ты можешь меня остановить, если что-то не понравится. Но прошу тебя не делать за меня того, что я сама собираюсь сделать. И, пожалуйста, не спрашивай каждые полминуты, уверена ли я. Мне и без того неловко говорить так серьёзно.

Максим рассмеялся, но за улыбкой оставалось напряжение. Лера притянула его ближе и ненадолго прижалась лбом к его плечу; он обнял её чуть крепче, и ей не потребовалось придумывать очередную шутку.

Когда она потянула его от окна к кровати, Максим задержался у подоконника и захлопнул крышку коробочки с часовыми винтами. Он придвинул её к стене, подальше от Лериного локтя: мелкие детали легко рассыпались бы по полу от одного неосторожного движения. Эта прозаическая осторожность неожиданно рассмешила их обоих и сняла часть неловкости. Он ещё успел пожаловаться, что она однажды доведёт его до совершенно неприличного нарушения порядка в собственной мастерской, но продолжать шутить не смог, когда она поцеловала его снова.