Вот на этом вопросе моего предка и перекосило. Свечение его пошло рябью, а по библиотеке поплыл перегар такой густоты, что лампу я на всякий случай отодвинул подальше. Сильные чувства у Валерьяна всегда пахли одинаково.

— А тебе зачем? — забегал он глазами. — Живите себе и живите. Девка хорошая, я уже смирился. Зачем ещё богиню сюда впутывать?

— Дед.

— Ну что ты всё «дед, дед»! — он взвился из кресла и прошёл насквозь через стол. — Не лезь ты в это, Сева, вот тебе мой совет. Носит она браслет, и пусть носит. Красиво, серебро, листики. На этом всё!

Кружил он по библиотеке ещё с минуту, бормотал под нос и в запале проговорился сам, того даже не заметив:

— И вообще, где ты его искать собрался, второй этот? С отцом твоим он похоронен, вот где! Надеть-то его он не надел, но… Когда перед смертью тебе всё завещал, тогда, видать, и вспомнил про него. Велел, чтобы с ним его захоронили. Я сам видел, как он его под конец жизни своей уже надел.

В библиотеке стало тихо. Валерьян сообразил, что сболтнул лишнего, и с досадой махнул рукой.

— Всё, забудь. Не было этого разговора. Ступай спать, тебе под землю скоро, — сказал он.

Спать я, разумеется, не пошёл и направился к стеллажам. Книг о богах в родовой библиотеке было вдоволь: Дубровские относились к Тотемной неделе куда серьёзнее моего.

— Не читай, — потребовал дед у меня из-за плеча. — Кому говорю! Сева! Не буди ты это дело, лежит оно себе и лежит!

Перегар в комнате сгустился до самой настоящей рези в глазах. Я снял с полки первый том и раскрыл оглавление.

Дом спал, и шелест страниц разносился до самой лестницы. Валерьян ходил за мной вдоль полок и страдал вполголоса, перечисляя упрямцев рода, до которых мне по части упёртости ещё расти и расти.

За два часа через мои руки прошли десятка два книг. Житие богов сменялось сборниками обрядов, и толку в них не находилось ни на грош: про Ладену везде писали одно и то же, про мирящихся врагов и женящихся упрямцев.

Нужное отыскалось в толстом общем томе по благословениям и оберегам, зачитанном до дыр. Парным браслетам в нём отводилась целая отдельная глава.

Ценность браслета определяло одно лишь освящение богиней в храме, и делали их из любого металла: серебро шло богатым, олово доставалось бедным. Дальше правило излагалось прямо, безо всяких околичностей.

Тот, на ком защёлкнулся первый браслет, обязан отыскать того, на ком защёлкнется второй. До той поры удачи носителю не видать ни в делах, ни в дороге. Зато после встречи Ладена благоволит обоим до конца их дней.

Ниже было сказано, что браслеты держались в ходу три века подряд, потом храмы перестали их освящать. Причина называлась одна: любовь слишком часто оказывалась неправедной, и первые носители десятилетиями ходили по земле без всякого счастья, так и не отыскав вторую половину.

— Я же говорил тебе: не читай, — глухо донеслось из угла.

Я закрыл том и посмотрел на деда. Просвечивал он сильнее обычного, и каминная решётка виднелась сквозь него целиком.

— Теперь объясняй по-человечески. Чего ты так испугался?

— Того и испугался, что ты умный слишком, — огрызнулся Валерьян и ткнул пальцем в сторону книги. — Ты ведь понял уже, да? Эта штука работает в обе стороны, Сева. Защёлкнутся оба, признает вас богиня — и всё, навек. А теперь прикинь: помрёт твоя лекарка, не приведи Житень, от хвори или от чужого ножа. Что тогда? А тогда ты до конца дней один куковать будешь, и второй жены тебе Ладена уже не даст. На тебе род и закончится. Я тут для того и болтаюсь, чтобы род продолжался, а ты его на одной девке замыкаешь!

— Эта «девка» дважды вытаскивала меня с того света.

— Да помню я! — дед разом сник, и свечение его угасло. — Помню, Сева. Хорошая она, спору нет. Потому мне и тошно.

Я поднялся и вернул книгу на полку.

— Где похоронен отец?

— Ты что удумал⁈ — Валерьян вспылил. — Могилу родную осквернять? Не позволю!

— Никто ничего осквернять не собирается. Мне хватит одного корешка, чтобы достать браслет. В книге написано: после смерти носителя застёжка открывается сама.

— Глубоко он лежит, — буркнул дед.

— Мои корни тоже заходят глубоко.

Семейное кладбище Дубровских пряталось в получасе ходьбы от поместья, на тихой поляне за старым ельником. Сюда я не выбирался ни разу и по дороге пообещал себе бывать здесь чаще: для человека с моей историей долг перед этим родом выходил длиннее прочих.

Утро выдалось серое, с изморосью, и Валерьян всю дорогу молчал. Плыл он в шаге позади сквозь кусты и стволы и на все вопросы отвечал односложно.

Пушок нагнал нас на опушке, взлетел мне на плечо и первым делом потребовал рассказать, чем всё кончилось. Выслушал меня молча, что случалось с ним нечасто, а в конце заявил:

— Значит, так. Записываем в белкины заслуги: сосватал барона не абы с кем, а с благословением самой богини. Маменькин браслет кто подсказал подарить? Я подсказал. Стало быть, богиня теперь мне обязана лично. Придёшь домой, пересчитаешь орехи по новому курсу.

Этого он наверняка у меня же и набрался!

— С богиней сам торгуйся.

— И поторгуюсь! У неё, небось, и орехи святые. Освящённые, с золотой скорлупой.

Поляна открылась разом, без резкого перехода от чащи к простору. Два ряда серых камней стояли в пожухлой траве, и мох съел на них почти все надписи. Лес держал над этим местом чистое небо: ни одна ветка не нависла над камнями, хотя ельник обступил поляну вплотную.

Пушок притих, съехал с плеча ко мне за пазуху и до конца дела так и не высунулся. Даже у него хватало понимания, где заканчиваются шутки.

— Ну? — спросил я. — Который?

Валерьян помялся, покачался в воздухе и нехотя поплыл к дальнему краю. Завис он над крайним камнем во втором ряду и ткнул пальцем вниз.

— Здесь.

Я опустился на колено, положил ладонь на влажный дёрн и потянулся вниз по корню ближайшей ели. Корень пошёл охотно, и на глубине нашлось захоронение. Только вот лежало в нём совсем не то.

В этой земле покоился древний прах, истлевший до самого дна, старше моего деда самое малое на век. Серебра внизу не было: ни у костей, ни в земле вокруг чутьё не находило ни крупицы металла.

Я поднялся и отряхнул колено от налипшей хвои.

— Дед. Человек под этим камнем умер лет за сто до твоего рождения. Показывай ещё раз. Теперь по-честному.

Валерьян поморгал и выкручиваться не стал: сообразил, видимо, что друида на собственном кладбище не обманешь.

— Прости, Сева, — сказал он тихо. — Думал, покрутишься, устанешь да отступишься… Вон он лежит. Первый ряд, третий камень.

Туда он подвёл меня уже без уловок и завис молча. Валерьян опустился ниже, к самой траве, и борода его ушла в дёрн. Что он там шептал сыну, я разбирать не стал и отвернулся к ели, давая обоим время.

Я снова опустился на колено и послал корень вниз. Шёл он долго, дольше, чем я рассчитывал: земля внизу слежалась в плотные пласты, и вести корень приходилось осторожно, обходя всё то, что трогать не следовало.

Браслет отозвался на глубине холодной серебряной искрой. Корень обвил его, принял в развилку и понёс наверх, раздвигая грунт, а у самой поверхности дёрн разошёлся сам, выпуская находку на свет.

Из земли вышла точная копия Лизиного браслета. Те же листья по серебряному ободу, та же скрытая застёжка, только металл за годы в земле потемнел до глубокой черноты. Я потёр его рукавом, и серебро проступило из-под тёмного налёта.

Валерьян висел над могилой сына и смотрел на браслет в моих руках.

— Что, сейчас примерять будешь? — спросил он.

— Нет. Когда вернусь живым.

— Это ещё почему?

— Подумай сам, дед. Надену сейчас, застёжка сойдётся, а завтра меня внизу убьют. Благословение состоялось, пара признана. И второго раза Лизе уже никто не даст: останется она с этим серебром одна до конца жизни. Такого подарка я ей не оставлю.

Дед помолчал, потом крякнул и развёл руками.