— Дыши, — разрешает Беатрис, — А скажи-ка, кто твои родители?

— Отец пропал, — отвечает Лиза в тарелку, — А мать… в отъезде.

Повисла небольшая, противная, щемящая тишина. Всем стало максимально неловко, хотя, наверное, все и так понимали ситуацию Лизы.

Беатрис кивает и больше ничего не спрашивает, только молча пододвигает к Лизе корзинку с хлебом, а Клара, немного погодя, минут через пять, предлагает Лизе кусок запеканки с самой хрустящей стороны!

— Это самая вкусная… — бормочет Клара вполголоса, — Попробуй.

Вот на этом «попробуй» мне и становится тепло, как на печке в холодный вечер. Улыбка ползёт на лицо сама, и прятать её я даже не пытаюсь, всё равно все уткнулись в тарелки.

Хорошие они люди…

Я существо древнее, по прежним жизням помню, что у людей с подобными фамилиями и статусом доброта обычно кончается довольно быстро — где-то ещё до забора. У этих же она и за забор выбралась, и за общий стол села. А мне, старику, от этого… да просто радостно.

Если даже в таких, казалось бы, привилегированных людях осталась теплота, то человечество, выходит… ещё не обречено.

Мне просто приятно наблюдать, как человеки человечатся. Это…

ВЫ, ЛЮДИ, ЗАПРЕЩАЕТЕ ВСË, ЧТО НЕ ПОНИМАЕТЕ И БОИТЕСЬ.

НО ВИДИШЬ, КАК ПРОЩЕ ЖИТЬ, ЕСЛИ ДОГОВОРИТЬСЯ СО СВОИМ СТРАХОМ? НА ЧТО СПОСОБНА СИЛА, ЕСЛИ ВЗЯТЬ ЕË В РУКИ?

ЧТО, МНОГО БЕД Я ТЕБЕ ПРИНËС?

КАК ДУМАЕШЬ… НАБЛЮДАЛ БЫ ТЫ ЗА ЭТИМ, ЕСЛИ БЫ ПОБОЯЛСЯ МЕНЯ ВПУСТИТЬ⁈ ЕСЛИ БЫ ПОБОЯЛСЯ СОЖРАТЬ НЕУГОДНЫХ ТВАРЕЙ?

Голос бьёт по голове! Не злобный, но очень настойчивый, очень серьёзный и острый! Я жмурюсь, потому что ощущаю боль.

И КОГДА ПРОБУЖДАЕТСЯ ПРЕДАТЕЛЬ…

НА КОГО ТЫ ЗЛИШЬСЯ В ЭТОТ МОМЕНТ? КОМУ ЖЕЛАЕШЬ БОЛИ? БЛИЗКИМ? РОДНЫМ?

НЕТ. ВРАГАМ.

ПОТОМУ ЧТО ТЫ ОДИН ИЗ НЕМНОГИХ, КТО ДОГОВАРИВАЕТСЯ СО ЗЛОМ. И ВСЯ ТВОЯ ПРОБЛЕМА…

БОЯЗНЬ САМОГО СЕБЯ.

ТЫ БОИШЬСЯ СЕБЕ ДОВЕРИТЬСЯ.

И ЧЕМ РАНЬШЕ ТЫ ПОЙМËШЬ, НАСКОЛЬКО ЭТОТ ЖАЛКИЙ, МЕЛОЧНЫЙ, ПОИСТЕНЕЕ ЧЕЛОВЕЧНЫЙ СТРАХ НЕ ДОСТОИН И СЕКУНДЫ РАЗМЫШЛЕНИЙ ДЛЯ ТАКОГО КАК ТЫ…

ТЕМ МЕНЬШЕЕ ТЕБЕ БУДЕТ СТЫДНО В БУДУЩЕМ ЗА СВОЮ ТРУСЛИВОСТЬ!

И ТЕМ МЕНЬШЕ ЭТИХ ПРЕКРАСНЫХ ЛЮДЕЙ УМРËТ.

ВПРОЧЕМ…

ТЫ И САМ ЗНАЕШЬ ЦЕНУ ТРУСОСТИ, НЕ ТАК ЛИ? МЫ ОБА ПРЕКРАСНО ПОНИМАЕМ, ЧТО ДА.

И МЫ ОБА ЗНАЕМ, ЧТО ТЫ ТАКОЕ.

ВОПРОС ЛИШЬ В ТОМ… КАК БЫСТРО ТЫ В ЭТОМ СОЗНАЕШЬСЯ.

Я со всей силы сжимал вилку. Тело едва ли не потряхивало, а дыхание сбилось!

Предел… куда ты лезешь? Зачем тебе это всё⁈ Нахрена ты мне читаешь эти лекции про мораль и страх⁈

Я надеялся, что никто не заметит. Что я перетерплю и пройдёт!

Но мне на руку легла другая рука.

Я дёргано поднимаю взгляд и вижу… как Вика внимательно на меня смотрит, положив свою тёплую ладошку поверх моей ледяной.

Она смотрит внимательно и хмуро, но не говорит ни слова, чтобы не привлечь ко мне чьё-либо внимание. Я быстро воду глазами по столу, понимаю, что действительно никто этого не заметил… и протяжно выдыхаю, поджимая губы.

Смотрю на Вику. Дыхание выравнивается, сердце успокаивается.

Я прикрываю глаза, протяжно вдыхаю через нос и просто киваю сестре, на что получаю такой же молчаливый кивок. Она убирает ладонь, ещё секунду молча смотрит на свою руку, а затем со вздохом тоже возвращается к еде, хотя аппетит у неё заметно подпропал.

«Ладно, я знал, что такое может быть», — вздыхаю, — «Предел тот ещё… своеобразный. Но всё же… зачем?».

И я даже знаю, что он не ответит! Говорю же, мы уже контактировали. Хрен я получу сейчас объяснения.

А они нужны, потому что очевидно ему от меня что-то нужно.

Вы думаете он не может убить меня в любой момент? Как минимум может попытаться! Но нет. Что-что, но ПРЕДЕЛ, сущность, которая пожирает души…

Ком не довольно дружелюбна.

Если что — это нонсенс! Так быть не должно! Я думал у нас будет вечная война, но он вполне себе на моей стороне! Почему? В этом и вопрос, друзья.

И в этом же и проблема — я не знаю.

К концу ужина Беатрис откладывает салфетку, берёт бокал и встаёт. Разговоры за столом гаснут, даже Шарлотта перестаёт болтать ногами и замирает с корочкой за щекой. Лиза на всякий случай привстаёт тоже, и Шарлотта дёргает её за рукав обратно. Я надеюсь, что речь про рояль. Про рояль я потерплю!

— С завтрашнего дня начинается подготовительный этап испытания Эшкрофтов, — торжественно говорит Беатрис.

Я смотрю на неё с вилкой во рту и замираю. Подготовительный этап, испытание… слова по отдельности знакомые, а в предложение поначалу не складываются — настолько я был погружен в думки про Предел.

Но Беатрис видит моё лицо, вздыхает и поясняет, глядя прямо на меня.

— Вы с Викторией будете соревноваться с наследниками Эшкрофтов из столицы, — говорит она, — Они приезжают на днях.

И тут до меня доходит. Вилка по-прежнему у меня во рту, поэтому доходит медленно, по одному слову.

Эшкрофты… ну да, это про нас.

Наследники… ну да, нас много.

Из столицы… ну да, они там.

Экзамен… ну да, Эдмунд же говорил, что каждый наследник Эшкрофта должен пройти инициацию и доказать право на наследие всего рода.

Если что, понять это было не проблемой! Я это сразу понял! Меня другая мысль гложит… другое чувство…

И я его окончательно осознал.

Ещё раз. Наследники святой крови приедут в ОДНО МЕСТО, наверняка в сопровождении кого-то ещё из рода.

Лучшего подарка культу Предателя не придумаешь.

«Ох… твою-ж маааааать!»

Та же ночь. Кабинет Бенедикта Штерна.

В кабинете было тесно от шкафов с делами. Дела стояли плотно, корешок к корешку, и Штерн иногда подозревал, что если вытянуть одно, остальные посыпятся ему на голову. А на столе горела лампа и лежала стопка рапортов, которая за вечер умудрилась не убавиться ни на лист.

Сам Штерн сидел за столом. Напротив устроился отец Освальд, коротко стриженный, с татуировкой на скуле и таким усталым лицом, что он, судя по всему, спал с открытыми глазами и только из вежливости не храпел.

А возможно так и есть. Мастер кошмаров же.

А у окна, заложив руки за спину, стоял Дитрих Кроу. Стоял он так уже минут десять.

— Неделя службы, — прочитал Штерн, — Одиннадцать выездов. Двое одержимых, три беса, три ложных вызов. Сегодня парализовал беса Ангельским словом и сломал ему хребет об угол. Рекомендация старшего группы — перевести выше.

Слово «выше» старший группы вывел с таким нажимом, что оно просвечивало на обороте. Дитрих у окна не шелохнулся. Хребет об угол он наблюдал лично, а потом лично же стрелял, так что новостей в рапорте для него не было.

Штерн отложил лист поверх остальных и поднял глаза.

— Что скажете? — спросил он.

— Он опасен. И он лучший Послушник, которого я видел, — сказал Дитрих, не оборачиваясь от окна, — Глупо спорить с тем, что он эффективен ввиду своих… особенностей. И что ему крайне тесно с бесами, с которыми при желании и верующая бабка справиться может.

Освальд потёр глаза и заговорил устало, но без запинки, потому что думал об этом, судя по всему, не первый час.

— Держать такого в Послушниках — тратить его зря, — сказал он, — Он сам найдёт, чем заняться. Лучше пусть ищет под присмотром. У нас и так с кадрами проблема… дебилов много, толковых — мало. Плюс… он Эшкрофт. А Церкви нужен Эшкрофт, и далеко не в послушниках — там мы его пригреть и прикормить не сможем.

Штерн кивнул. Он и сам к этому шёл, но приятно, когда подчинённые додумываются до твоих мыслей без напоминания.

— Значит… повышаем, — вздыхает он, а затем опускает взгляд на бумагу, — А следовательно, при переходе из ранга Послушника, согласно протоколу… пора инициировать его причисление к Ордену Концепции. Ещё один рычаг над ним…

— И ещё один рычаг для него. Длинный такой, увесистый. Чтобы в жопу нам вогнать в порыве ярости.