Мудрая женщина, я бы на её месте спросил… ну, какого ХРЕНА брат с сестрой так поменялись после пропажи жениха.

Но спасибо, что не спрашивает. Да и я вообще тут не причём! Я кот, что я могу сделать? На ковёр накакать от стресса разве что.

После завтрака я забегаю к себе на минуту, и Эдмунд устремляется за мной.

— Книгу хочу отдать Дитриху, — говорю я без предисловий, собираясь, — Там Хок, который годами продавал зверей на тёмные ритуалы. Через него можно выйти на тех, кто делал твой ритуал. Но там же и ты… чёрным по белому.

Эдмунд долго не думает.

— Отдай, — говорит он, — Я уже потерял тело, уже частично с ним прощаюсь. А Леонарду это может помочь… если найдут тех магов… да даже хотя бы мой труп. Тем более… — тихо вздыхает он, — Ты теперь в той же службе, что и будет в этом копаться. Это удобно. А моя судьба… да хер с ней уже.

Я вздыхаю. Не знаю, что тут комментировать.

Хотя…

— Стану главой инквизиции — сниму дело, — хлопаю я его по кошачьему плечику.

— Ну если текущего сожрёшь… — несмотря на очевидную печаль, Эдмунд всё же хмыкает через влажный нос.

Я улыбаюсь в ответ, достаю книгу из-под матраса и собираюсь на работу.

Предстоит испытание.

А ещё же Вике всё объяснять… ох, тяжелоооо. Кошки такими умными не были, с ними было легче!

Ох…

Новости в Церкви разносятся быстро. Пока я иду по коридору и пока дохожу до первого поворота, я успеваю услышать всю ночь целиком, причём сразу в трёх версиях!

— … на Канатной контору в щепки, говорю тебе, бесы…

— … охранники клянутся, что видели тигра. Тигра!

— … а сам Хок пропал. Вывеска лежит в грязи, а его нигде нет…

Охранники, между прочим, говорят чистую правду. Я бы им за наблюдательность премию выписал! Для них это три версии каждая шизофреничнее другой, но по факту весь этот бред правда.

Жандарм у дверей, — не забываем, что в Церкви жандармов едва ли не половина, мне кажется им тут даже нравится куда больше, чем у себя в отделах сидеть, — показывает кому-то на пальцах, какой глубины были борозды от когтей, и с каждым пересказом они у него всё глубже, и к вечеру будут по локоть.

Я иду мимо с лицом человека, который слышит обо всём этом впервые в жизни. Лицо выходит отменное! Я годами отрабатывал его на торговках рыбой, у которых, разумеется, никогда ничего не брал. Ну знаете, такое, с большими глазёнками. Только я выглядел мило, а мужик — будто обделался.

Амелия стоит у двери Дитрихова кабинета, прямая, с ладонью на эфесе, и, когда я подхожу, первым делом быстро оглядывает меня с ног до головы.

— Он тебя ждёт с шести утра, — говорит она тихо.

— Я думал, «с утра» это позже… Я вообще-то отчёт по задержанному пришёл писать.

— Отчёт подождёт.

Она выдерживает паузу, по которой я понимаю, что дальше будет хуже. Да ну куда вы все…

— Он очень злой, — добавляет Амелия, — Я его таким давно не видела.

Тц… Если даже у Амелии, у которой голос как табличка «не входить», вылезает слово «очень», то дело дрянь!

— Вчера я сказала сержанту, что разбирать будет Церковь, — продолжает она ровно, глядя куда-то мимо моего уха, — Под свою подпись. Помнишь?

— Помню, — киваю я.

— Вот теперь и разбирают.

Она открывает передо мной дверь, придерживает, а сама заходить не собирается и остаётся в коридоре, по эту сторону.

А я, между прочим, надеялся хотя бы на живой щит!

Но стоило зайти в кабинет, как… я увидел, что всё помещение погружено в Нити Порядка.

«Ëёёёёп…», — задрал я глаза, — «Ну всё, мне жопа»

Ну, с богом. Надеюсь, он посильнее злого Дитриха будет.

Инквизитор стоит спиной к двери у карты Салтмора, и на Канатную набережную воткнута свежая булавка. Булавок на карте в целом и без того хватало, но теперь одна из них записана на… меня. Растём!

На столе лежат три бумаги, рапорт сержанта со вчерашнего двора, утренний рапорт жандармов с Канатной и записка на церковном бланке, всего в одну строчку. Третья, самая короткая, нравится мне меньше всех.

— Садись, — говорит он, не оборачиваясь.

Голос у него спокойный, без единой трещинки. Даже без улыбки! А вы помните, как любил улыбаться Дитрих в самых опасных моментах на допросах? Что будет если он НЕ улыбается…

Ну, впрочем, сейчас и узнаем.

Дитрих поворачивается, берёт записку и показывает мне, не отдавая.

— Это от Штерна, — говорит он, — Одна строка. «Это ваш Послушник вызвал суеты на Канатной?», — он кладёт записку обратно, ровно на то место, где она лежала, — Ваш. То есть мой.

Оох, какое же плохое предчувствие…

— Вчера утром тебе выдали форму, — начинает он и загибает палец, — Вчера! Церковь выбирала, запереть тебя в келье на три года или дать шанс, и ты выбрал шанс. Под моё имя, — загибает второй, — А ты в первый же день, при всём дворе, при сержанте, при свидетелях, ломаешь руку человеку. Человеку, с которым у тебя спор за барьерный рынок. И в ту же ночь этот человек… пропадает? — загибает третий, — М-м, совпадения, не так ли?

Спорить не с чем…

— Охранники говорят бесы. Тигр. Звери! — Дитрих произносит это так, будто пробует на зуб, — Хорошо, пусть звери. Только звери, Эшкрофт, когда рвут человека, оставляют кровь. Клочья. Сапоги. А там ничего… НИ капли.

Я сижу тихо, но уши, человеческие и неподвижные, всё равно пытаются прижаться к голове!

Дитрих упирается ладонями в стол.

— Знаешь, где я последний раз видел, чтобы человек пропадал вместе с сапогами вот так резко и без следов, известных Инквизиции? В особняке Беатрис, когда твой Пределе его сожрал!

«ПРИЯТНО, КОГДА ПОМНЯТ, ХА-ХА»

Сиди тихо, не до тебя!

— В итоге что? — вздыхает он, — Мотив есть. Возможность есть. Способ я видел своими глазами, — он наклоняется ко мне, — А доказательств нет ни одного. Ты понимаешь, как это выглядит? Это билет на «расспрос с пристрастием», понимаешь? Ну всё, Лео, всё!

Я молчу. Нос и обоняние у меня снова при деле, и он докладывает, что злость у Дитриха настоящая, а пот кислый, как у человека, который с шести утра на ногах и ни разу не присел. И не спрашивайте, как я различаю такое по запаху!

Короче, дрянь дело. Впервые вижу и ощущаю его злость.

— Я могу прямо сейчас написать Штерну одну строчку в ответ, — говорит Дитрих, — «Да, мой. Забирайте». И ты поедешь в Отдел Глубинной Ереси, и выбирать тебе там уже ничего не дадут. На тебе такие подозрения, что… ну, всё, пытки. Пока не сознаешься.

Отдел Глубинной Ереси… Это к Штерну, а к Штерну мне нельзя ни при каких обстоятельствах! А чернильница у Дитриха, как назло, открыта. И перо лежит.

Прямо на бумажке с ответом Штерну.

— Я за тебя ПОРУЧИЛСЯ, — голос у него поднимается ровно на одно слово, — Амелия за тебя поручилась. И что ты сделал?

Вот и всё, шутки кончились! Дитрих не блефует, он зол, и зол, что обиднее всего, по делу! Гра-а-а, тут даже в ответ не позлиться, потому что он буквально прав во всём! Я словно нагадивший за угол котёнок, у которого не было причин гадить!

Отвечать рано. Дитрих сидит на Порядке и видит Нити, а они у него на вранье звенят, так что каждое слово в этом кабинете должно быть правдой до последней запятой. Задачка, прямо скажем, не для кота с моей биографией…

Но молчать дальше тоже нельзя — иначе ответ, подпись, и поехали доказывать чистоту помыслов к Штерну. Правда с примусом в жопе.

Ладно. Я, честно говоря, ждал этого. Ну, подозревал. Тут ведь не тупицы работают, ну реально, они же именно РАБОТАЮТ, а не как я! У них ведь цель такое раскрыть и подозреваемых найти. Я был бы дебилом, если бы не предполагал такое.

А потому… бум! Я выдёргиваю из-за пазухи книгу Хока и роняю на стол поверх всех трёх бумаг, потом раскрываю на нужной странице и разворачиваю к Дитриху.

— Хок работал с культистами. Хок причастен к делу моего деда — к делу, которое у тебя встало. Хок мёртв, да, но улик у нас теперь хоть неделю сиди изучай. Что, кому и как он продавал.