А я ни хрена не вижу. Туман хоть ножом режь, нос забит рыбой и дымом, уши после ночи ватные!

Так, но сейчас не повод жаловаться. Сейчас нужно что-то делать.

Я прижимаюсь к забору и прикрываю глаза ладонью, оставив щёлку между пальцами.

— Хаурус… — шепчу я, постукивая по затылку.

Глаза щиплет, серая муть тускнеет и остаётся одно живое — люди горят тусклыми огарками, а вместе с ними и звери. Удобно быть колдуном!

Шестеро топают цепочкой к рыбному рынку, а четверо отваливаются у склада и сворачивают в задворки, прямо на нас. Дальше, у самой воды, пылает красноватая гора размером с сарай, и вокруг сыплются искры помельче. Тигр и его псы! Шестерым до них минуты три.

Хаолит гаснет, глаза слезятся, и я щурюсь до щёлочек. Так, думай, кошак! Шестерых развернуть, пока не дошли до Тигра, четверых обойти, пока не дошли до нас.

Двух зайцев одной вороной! Если ворона согласится…

Она давно сидит на заборе над нами, ссутулившись, и косится на меня одним глазом. Связист!

— Дело есть, — шепчу я, — Шестерых с фонарями надо развернуть. Чтоб ломанулись за тобой куда угодно, только не к рынку!

— Боевая работа, ять, — тянет она, — Десять сосисок!

— Одна.

— Девять! Я птица старая, мне на пенсию копить, ёпта! Птенцы знаешь какие дорогие⁈ А блестяшки выменять и того дороже!

— Две. И это грабёж!

— Две, ять, и ГОРЯЧИЕ! — каркает она и срывается с забора, — Кар-р-р! (Налетай, усатые, сыны суккуб!) — орёт она уже где-то над фонарями.

Бряк! По мостовой катится что-то металлическое, наверняка фонарь, который выронили, хватаясь за стащенную шапку, и следом несётся хриплое «Верни шапку, пернатая!»

— Кар-р! (Не догонишь, ять, ножки коротенькие!)

Затем налетают ещё вороны! Каждая пытается что-то ухватить, несколько клюнуть в нос, и лишь спустя время до дураков на жандармах доходит, что вороны-то — необычные!

— Ловите! Магические твари! Ими управляют! — крикнули они.

Топот шести пар сапог разворачивается и уходит обратно к Канатной, вслед за шапкой, часа и кусочком выдранный волос в клювах. Ха! Тигр спасён!

Остался… ну, мы. Хотя как сказать «мы».

Белоснежка взлетает с забора на бочку, с бочки на столб, а со столба на крышу! А я здоровый лоб в мокрых ботинках и без единого когтя!

— Мрр-мяу. (Мам, если что, зови своих и орите погромче!) — шиплю я ей вслед, ускоряясь вперёд по дорожке.

Забор в конце прохода — метра два гнилых досок. Эдмунд просачивается под нижней, потому что лапы, а я лезу поверху, потому что ноги. Левой цепляюсь, коленом толкаюсь, ну-у-у давай, нога… и орать при этом нельзя ни в коем случае, даже если защемило между ног!

Но они и так не отстают! Чёрт!

За забором оказался рыбацкий двор с ящиками и перевёрнутой лодкой на козлах. Один к одному складывается быстро, и я сую Эдмунда за пазуху, сам заползаю под киль боком и притихаю.

— Лео, тут воняет, — шепчет Эдмунд.

— Это называется маскировка, — шепчу я, — Терпи!

Фонари вплывают во двор, запуская жёлтую полосу по земле у самой лодки, а сапоги хлюпают мимо, раз, два, три… и всё. Где четвёртый⁈

— Хаурус… — выдыхаю я одними губами, стуча затылком по сидушке лодки.

Теперь глаза жжёт всерьёз, будто солёной воды плеснули!

Лодка была недостаточно плотной, чтобы перекрыть Хаолит-зрение, поэтому я вижу три уголька, уходящих по двору, и…

А четвёртый стоит впритык и медленно приседает перед лодкой, опуская фонарь к земле.

О нет… о нет, о нет! Да ну почему именно сюда⁈ Следопыт хренов!

«ПРИДËТСЯ СОЖРАТЬ!»

— Кто там? — хрипит он.

Бах! С конька над самым двором валится пустой ящик из-под рыбы и вдребезги разлетается в двух шагах от усача, а сверху несётся наглый ор.

— Мя-а-ау! (Вали отсюда, усатый!)

— Тьфу ты, зараза хвостатая! — подпрыгивает жандарм, и указывая фонарём на крышу, где в свете вспыхивает штук двадцать пар зелёных глаз, — Эй!.. — голос у него падает до сипа, — Сюда! Тут их целая стая!

Сапоги топают прочь, калитка хлопает, и голоса уходят к остальным. Вот тогда я отпускаю Хаолит.

Пронесло? Кажется… пронесло!

Я прижимаю Эдмунда, выкатываюсь из-под лодки и со всех ног несусь обратно в темень переулков!

Обратно уже добраться труда не составило. Не забываем, как бы, что я живу буквально в соседнем районе, и не так уж это и далеко.

Хлюп-хлюп! Мои мокрые ботинки объявляют о возвращении на всю кухню, в которую я пробрался через чёрный ход ещё до завтрака, и там, конечно, уже Августина. Эта женщина встаёт раньше, чем дом успевает вспомнить, что он существует! Она оглядывает мои ботинки, смотрит на подпалённую подошву, принюхивается к воздуху вокруг меня, а пахну я дымом и рыбой, да ещё псиной в придачу! А псина в кошачьем доме это… такое.

Но знаете, что она делает⁈

Вместо вопросов она ставит передо мной тарелку с сосисками, кладёт рядом полоску чистого полотна и говорит ровно.

— Госпожа Виктория уже спустилась.

Ох… Ну конечно. В переводе с августиновского это значит «ешьте быстрее, вас ждут, и ждут давно»!

Ем я стоя и почти не жуя, одной рукой мотаю полотно на ожог, а две сосиски отправляю в карман, потому что долг перед вороной… он, знаете, на совести. Наверху я сдираю сюртук, который воняет дымом на всю комнату, меняю рубашку и бросаю его на кровать. Второго у меня всё равно нет, а до Церкви ещё дойти надо. Книгу Хока я прячу под матрас.

— Мррр. (Я к маленькой), — бросает Белоснежка и уходит вниз, к Кларе.

Эдмунд уходит в ванную, включает воду и начинает мыть лапки с мылом.

В столовой уже все. Беатрис сидит с чашкой и по привычке пересчитывает глазами, все ли пришли, и на мне счёт сходится.

Я сажусь на своё место. Вика сидит напротив и поднимает глаза как только я вхожу. Смотрит она быстро и очень внимательно, на лицо, на руки, на тряпицу на ожоге. Потом опускает взгляд в тарелку и больше на меня не смотрит.

Вот только ветчину она резала уже криво — голова у неё не на месте.

Шарлотта выдерживает ровно до первого глотка какао.

— А Носочек мокрый! — объявляет она на всю столовую, — Носочек гулял!

За кошачьим столиком Эдмунд закрывает глаза и делает вид, что спит. Лапы у него при этом мокрые, так что делать вид приходится убедительно! Ну, мелкая…

— Коты гуляют, Шарлотта, — ровно говорит Беатрис, — Ешь кашу.

Договор у нас с Шарлоттой был про молчание, а про Носочка в нём ни слова, так что претензий нет. Формально! Но всё равно… вот гадина мелкая!

На коленях у Клары сидит Белоснежка, и Клара не выпускает её из рук ни на секунду.

— Лео, она вернулась! — сообщает Клара, прижимая кошку к себе, и без единого вдоха добавляет, — А приют когда?

Вика закрывает глаза и роняет лоб в ладонь.

— Да что ж вы все… — бурчит она в пальцы, — Мама, это к тебе.

— Клара, приют подождёт до конца завтрака, — спокойно отвечает Беатрис.

Я жую и делаю лицо человека, которому тоже не до приютов. Приют, ага… Не сейчас, Клара, мне бы до вечера дожить!

Когда я тянусь за хлебом, — приходится делать вид, что он мне нравится, ибо Леонард был от него без ума, — Вика молча придвигает ко мне чашку с чем, который Леонард, к сожалению, тоже любил.

И пока Беатрис отворачивается к Кларе, которая уже тянет её за рукав с новым вопросом про приют, именно в этот момент Вика резко и быстро берёт салфетку, перегибается через стол и коротко проводит мне за ухом!

«Сажа», — доходит до меня, — «Я так и ходил, а мне НИКТО не сказал!».

Беатрис поворачивается обратно как раз вовремя, чтобы увидеть и салфетку, и руку, и моё ухо. Бровь у неё медленно ползёт вверх.

Она уже что-то подозревала. Естественно. Но вот ТАК прямо… она ещё ничего не видела.

— Испачкался… — говорит Вика, не поднимая глаз, — За столом так не принято. Простите.

Беатрис смотрит на дочь, потом на меня, потом на салфетку с чёрным пятном, и я почти слышу, как она решает не спрашивать. Вот прям прикладывает усилия, чтобы не комментировать! Я будто скрип в её голов е услышал! А может и треск черепа.