Вика давится чаем. Кашляет в салфетку, долго, мучительно, а уши предательски начинают краснеть.

— Дочь, всё хорошо? — поворачивается Беатрис.

— Да, мам. Мхм, — зачем-то два раза подтверждает она.

Беатрис хмуро смотрит сначала на неё, потом на меня, потом на мою вкусную сосиску.

«А-а-а, ну да», — доходит до меня, — «Холл. Ночь. Мы двое, вжатые в стену, у меня руки на её плечах. Прекрасно. Просто прекрасно!»

Объяснять, конечно, поздно. Да и как? «Не волнуйтесь, я её не целовал, я просто закрывал ей рот, чтоб не орала про съеденного жениха»? Отличная отмазка, мхм.

Встаю. Не забываю и сгрести сосиски прямо с тарелки.

— В Церковь! — бросаю уже из дверей, — Дела!

И, как самый настоящий сертифицированный кот после кошечки… сваливаю, пока под хвост на зарядили. Привычка уже!

Сосиски кончились на полпути, и последнюю я доедал прямо на ступенях Церкви, пока никто не видит.

Внутри всё то же здание, где меня вчера гоняли по Кошмару — воск, камень и лёгкий звук чужой молитвы.

Ловлю за рукав молодого послушника!

— Отец Освальд где?

— В нижнем крыле, третья дверь, — выпаливает он, — Стучите громче. Он часто спит.

«Ритуалист сна, который спит на работе», — хмыкаю я, — «Логично. Профессионал».

Стучу громко, как просили. Из-за двери доносится скрип пера, затем знакомый голос и разрешение войти.

Толкаю дверь.

За столом обычного церковного кабинета сидит Освальд. Стрижка короткая, татуировка на скуле, глаза красноватые. Но не от употребления чего-то или хаолит-чувствительности, а… ну, такие глаза бывают у тех, кто спит часов по двенадцать и всё равно встаёт разбитым.

Голову он не поднимает, перо не останавливается. Ну, ладно, сяду напротив без приглашения.

— Послушник Эшкрофт, — произносит он бумаге.

— Отец Освальд.

Перо ложится на стол, и Освальд со вздохом поднимает голову, смотря прямо в глаза.

Я смотрю в ответ.

Где-то за стеной капает вода. Кап. Кап. Он не моргает. Вообще. Я тоже — у нас, кошачьих, это профильная дисциплина! Десять секунд. Пятнадцать.

Скажите, вы пробовали не моргать двадцать секунд? Я вот про человеческие глаза, они сохнут, зараза. Щиплет, с-с-ш-ш-шцуко! Но тут дело принципа.

И я моргаю. Медленно. Очень медленно, как перед сном на тёплом подоконнике.

— Вы проиграли гляделки, господин Эшкрофт, — устало хмыкает он.

— Это я вам доверие выразил. По-кошачьи.

Освальд задирает бровь и молчит. Ищет издёвку, это видно по тому, как он вглядывается мне в лицо. Ищет, ищет. Не находит.

— … Ясно.

Ну вот и договорились.

— Я по делу, — говорю я.

— Ко мне без дела не ходят. Ко мне вообще не ходят.

— Можно начистоту и сразу по делу. Оба мы понимаем, почему я пришёл.

— Я рад, что вы понимаете, зачем вы пришли, — снова хмыкает он, — Да, конечно. Начинайте. И можно на «ты» — мы же, в конце концов, коллеги.

— Хорошо, Освальд, — вздыхаю, складывая пальцы в замок, — Вчера в твоём Кошмаре я провалился в память культистки Луны. Той, которую Предел сожрал в особняке, — выкладываю я, — Ходил по ней как по комнатам! В общем, я хочу научиться ходить туда сам. Без тебя и без Штерна.

— Зачем?

— Она из культа Луны. У неё в голове их лица, их подвалы, их флейты. Церкви же пригодится? А у меня эта культистка, скажем так, под рукой.

Про Люциана ни слова. Одного «желудочного» постояльца для первого разговора хватит.

— Разумно, — произносит Освальд медленно и после паузы добавляет, — Очень разумно для мальчишки, который месяц назад меча поднять не мог.

— Я быстро учусь.

— Мхм… я заметил.

Заметил он. Знаем мы, что ты заметил!

Я подаюсь вперёд, локти на стол. Вот теперь самое интересное.

— А теперь вопрос. Честный. Ты был в моём сне. Видел ВСË. Слышал, как меня назвала та тварь. Видел, как я играл на флейте мёртвой бабы, которую в жизни в руках не держал. Ну, флейту в смысле. И Штерн меня до сих пор не сжёг, — выдерживаю паузу, — Значит, ты ему рассказал не всё. Почему?

Освальд берёт со стола кусок мела. Вертит в пальцах, и смотрит уже не на меня, а на вытертый круг на полу. Долго, но я не тороплю. Лицо у него остаётся каменным, только мел перекатывается по костяшкам туда-сюда.

— Знаешь, сколько я хожу по чужим снам?

— Много.

— Дольше, чем ты живёшь, — ровный, усталый голос, — И каждый год в них хуже. Раньше людям снились мёртвые матери и экзамены. Теперь снятся твари. В каждом третьем сне тварь. Ты же, надеюсь, знаешь, что с недавних пор у Церкви есть отдел исключительно по кошмарам и снам? И стоило начать в нём работать… как я словно каждый день окунаюсь в прорубь дерьма. Всё хуже… хуже… и хуже.

Ни дрожи, ни пафоса. Погоду так сообщают.

— Мир трещит, Эшкрофт, — поднимает он взгляд, — Магия увядает: молодые слабее стариков, ритуалы, что работали сто лет, перестают работать. А тварей с каждым годом больше. А нас меньше.

Мел замирает в пальцах.

— Семьи у меня нет. Не было и не будет. Всю жизнь служу Церкви и на службе умру. Моя цель — защищать мир. Буквально. Не Церковь. Не догмы. Мир. Человеку же нужна цель в жизни, так? У меня вот такая.

Молчу. Вот тут как-то шутить не тянет. Редкий случай в моей жизни, между прочим.

— И если всё настолько дерьмово, то человечеству нужен другой инструмент, чтобы выгребать это дерьмо. Пусть даже он весь сшит белыми нитками.

— Я?

— Ты.

— Обидно, — вздыхаю я, — Я думал, хотя бы серые.

Уголок его рта дёргается. Мне показалось? Нет, точно дёрнулся. Миллиметр, не больше. На этом всё, больше он мне ничего не подарит.

— Я буквально оставил тебя тогда в живых, — сказал он, — Да, безусловно, из личной симпатии тоже — мне кажется, Леонард, на службе мы найдём общий язык. Но главное… из надежды. Обычной надежды, что чудовища есть не только у врагов, но и появилось у нас. Что времена Героев, времена вашего предка… могут вернуться. Ведь если не вернутся… — вздыхает он, — Ну, люди сказок больше не напишут. Это очевидно уже всем, и пока нет поводов думать, что у человечества есть шанс.

— А со мной, думаете, будет?

— Надеюсь. Я просто надеюсь. А если нет, и ты же это человечество добьёшь… ну… хоть мучаться меньше будем. Плюсы, — хмыкает он, — Одно условие. Найдёшь что-то о тварях, о культах, о том, что к нам лезет — расскажешь мне первым. Не Штерну. Не Кроу. Мне.

— А ты?

— А я сделаю так, чтобы ты дожил до того, как это пригодится.

Протягиваю руку через стол.

— По рукам!

Ладонь у него сухая, жёсткая, в меловой пыли. Но… крепкая.

И крепко же она сжала мою в ответ.

— Так что там по снам?.., — напоминаю.

Освальд встаёт, подходит, садится на корточки, берёт мел и принимается подновлять знак. Линия за линией, поверх старых, уже отполированных до блеска.

Голову он не поднимает.

— Подконтрольный Кошмар — это работа на чужом сне. А чужой сон сопротивляется. Его надо полчаса заряжать, потом держать, вести, строить коридоры и следить, чтобы человек не проснулся и не свихнулся. Вот там вся сложность. Вот за это мне, собственно, и платят.

— А себя? — спрашиваю.

— Себя — в разы легче. Свой сон тебя не боится. Без настройки, без второго человека, без сценария это просто ритуал. Обычный. Свеча, знак, пара слов — ляг и войди. В Кошмаре внутри себя же, собственно, ничего сложного и нет — ритуал как ритуал. Опасный, да, потому что твои демоны могут тебя и сожрать, но… — хмыкает он, — Думаю справишься.

Свой сон меня не боится. Прикиньте! Хоть что-то в этом мире, что от меня не шарахается. Приятно.

— И запомни одно, — уже заканчивал он, — В своём сне ты хозяин, а в чужих душах, что сидят в тебе, хозяин — не ты. Там ты гость. А гостей иногда не отпускают.

— Учту.

Он дочерчивает последнюю дугу, дует на мел и кивает на кушетку.

Я ложусь. Узкая, жёсткая, ногами упираюсь в край, подушка с запахом чужих снов. Свеча у изголовья, знак вокруг, Освальд над душой. Он бормочет три коротких фразы на языке, от которого сводит зубы, а я повторяю за ним как попугай, не понимая ни слова — магический язык ведь.