— Tu as raison, on n'a pas besoin d'un scandale. (Ты права, скандал нам не нужен (фр.)), — немного успокоился князь. — Где эта чертовка Глашка. Высечь прикажу и на грязную работу в деревню.

— Отец, — кинулась Федору Петровичу в ноги Машенька. — Не трогайте Глашу, она не знала ничего, правда, не знала. Прошу вас, пожалуйста, — она заплакала.

— Превосходно, — князь Черкасский посмотрел на младшую дочь сверху вниз. — Тогда я высеку тебя. Собственноручно. Чтобы неповадно было. И мальчишку этого с грязью смешаю. Ишь, что удумал! Против воли моей пошел. Щенок! — Федор Петрович вышел из спальни Маши, уведя с собой Софью, дверь он запер на ключ. — Здесь сиди, чтоб никуда ни ногой.

Машеньку отец и в самом деле высек так, что с ней сделалась горячка, и она едва не умерла, оклемавшись только к середине мая. И, едва выздоровев, пошла под венец с князем Воронцовым. Бледная, еле стоя на ногах, она с трудом выдержала это венчание. Хотела даже ответить священнику нет, но мать так на нее посмотрела, что с уст Машеньки сорвалось еле слышное «да».

Князя Муравинского по настоятельной просьбе Федора Петровича Черкасского отправили в армию графа Валериана Александровича Зубова на Кавказ[1]. Только генерал-поручик, которому не было в тот момент и двадцати пяти, с пониманием отнесся к влюбленному, к тому же Константин Михайлович был не робкого десятка, отличился при взятии Дербента и Баку, получил звание штабс-капитана и орден святого Георгия 4 степени. Только вот когда он приехал в столицу в январе семьсот девяносто седьмого, Машенька была не только замужем, но и не в России — она уехала с мужем, служившим по дипломатической линии, в Париж.

Вернулась княгиня Мария Федоровна Воронцова в Петербург лишь после кончины супруга — в тысяча восемьсот тринадцатом году. Родители ее к тому времени тоже ушли из жизни. Детей им с мужем Бог не дал, о чем, впрочем, Мари не сильно переживала — Александра Романовича она едва терпела и рада была, когда он перестал посещать ее спальню. Сестра София — тоже вдова — жила в Москве, и связи с ней Мария не поддерживала, племянник Николенька — ныне граф Николай Шереметьев, был с армией в заграничном походе.

Казалось, время прошло, страсти улеглись, но княгиня ничего не забыла — ни своей поруганной любви, ни тех, кто помешал когда-то ее счастью.

_____________________________________

[1] В 1796 году Россия вела Русско-персидскую войну (апрель — декабрь 1796 года. Русские войска под командованием графа В.А. Зубова взяли Дербент (май 1796), Баку и Кубу (июнь 1796). После смерти Екатерины Павел прекратил войну и в декабре вывел наши войска из Закавказья.

Москва, Пречистенка, Княгини Воронцовой

собственный дом. Весна 1815 года

В Москву Мария Федоровна Воронцова приехала, получив известие о кончине сестры. Когда один за другим ушли родители, княгиня была еще в Париже и посчитала это обстоятельством, позволившим на похоронах не присутствовать. Муж Софьи был для нее и вовсе чужим человеком, потому проводить его в последний путь Мари посчитала абсолютно необязательным. Она бы, возможно, и на отпевание сестры не поехала, обида на ту все еще была жива в сердце, но слухи и сплетни о собственной черствости были княгине Воронцовой абсолютно не нужны. Получив письмо о том, что Софьи больше нет, Мари собралась и отправилась в Первопрестольную.

Граф Николай Шереметьев на похороны матери не успел, он даже не был на оглашении завещания, но текст документа до него донесли, и, едва вернувшись из Европы, Николай Александрович оказался в Москве.

Княгиня нанесла племяннику визит, но дружеского общения не получилось.

— Благодарю, тетушка, я вполне здоров и в возрасте достаточном сам свои проблемы решать, — сообщил молодой граф Марии Федоровне, пожелавшей пристроить ему в жены свою воспитанницу Сонечку — дальнюю родственницу покойного супруга.

— Как скажете, Николя, — княгиня поставила на стол чайную чашку. — Но вашу невесту должен одобрить Государь и семья. Поскольку я — ваша ближайшая родственница, мне и карты в руки.

— Смею вас уверить, тетушка, что справлюсь сам, и выбирать намерен сердцем, — отрезал Николай Александрович. Он не хотел ссориться с теткой, но не любил ее с юности, а еще терпеть не мог, когда кто-то диктовал ему условия игры — привык выигрывать по своим правилам.

— Если в течение года вы не найдете достойную невесту, повторю, достойную, — Мария Федоровна смерила молодого человека не самым приветливым взглядом, — женитесь на Софи. Наследство не должно уйти из семьи.

— Не могу вам этого обещать, — голос Николая Александровича звенел металлом. — А сейчас прошу меня простить, дела. — Он поклонился и вышел из гостиной.

— Нет, каков нахал! — только и смогла проговорить княгиня, вставая из-за стола. — Но ничего, и на строптивого коня узда найдется. — Гордо подняв голову, Мария Федоровна направилась к дверям. Этот раунд она почти проиграла, но сдаваться не собиралась.

Через некоторое время стало понятно, что тетушка с племянником ведут негласную войну: вроде ничего не происходит, на людях они раскланиваются с улыбкой, но Николай Александрович уже предложил Анне Авериной, дочери мелкопоместного, а на данный момент вконец проигравшегося дворянина, стать его невестой, а Мария Федоровна всячески подначивала Даниила Муратова скомпрометировать девицу, и всеми правдами и неправдами пыталась добиться от доктора признать графа Шереметьева недееспособным.

Княгиня, по ее словам, руководствовалось одним — репутацией семьи, прекрасно помня, как ее саму принесли в жертву этой репутации, разрушив и любовь, и надежды, и саму жизнь. «Я тоже любила и хотела замуж за любимого, разве это так много? Капелька счастья… — она вздохнула. — Но родители решили иначе — условности Света им были важнее меня. Сейчас моя жизнь движется к закату, я несчастлива в угоду Свету и репутации семьи, несчастлива по вине этого противного мальчишки, который подслушал нас и выдал, так почему я должна ему позволить брак по любви? Не бывать этому. Никогда, пока я жива, а я собираюсь жить долго и насладиться своей местью сполна». — Мария Федоровна откинулась на спинку кресла и улыбнулась, и было в ее улыбке что-то зловещее.

Дни шли за днями, холодная и переменчивая весна сменилась жарким, но дождливым летом, за которым довольно быстро наступила осень. Княгиня Воронцова пока терпела поражения по всем фронтам — приступы неуправляемого гнева у племянника почти прекратились, что подтвердил и доктор, да и Муратов никак не преуспел ни в ухаживании за Анной, ни в попытках ее соблазнить, зато влюбленность девушки в графа Шереметьева не видел бы разве что слепой, и по всему выходило, что Николай Александрович отвечал Анне Ильиничне взаимностью.

Глядя на эту пару в свои редкие приезды в особняк графа Шереметьева, Мария Федоровна становилась той самой юной влюбленной Машенькой, которую любили, и которая была счастлива, и порой ей даже хотелось оставить все, как есть, и разрешить племяннику брак, но, вспоминая его проступок, она вновь погружалась в пучину отчаяния и начинала мечтать о мести.

В сущности, княгиня Воронцова не была ни злой, ни мстительной, ее просто не любили — сначала мать, потом сестра, после — муж, и не было в этом мире ни одного человека, которого любила бы она сама, и кто мог бы согреть ее истосковавшееся сердце, кроме князя Муравинского. Только Константин Михайлович был далеко, к тому же, насколько знала Мария Федоровна — женат, а посему для нее недоступен ни в каком смысле.

На Покров граф Шереметьев давал бал, на который тетушку пригласить «позабыл», но разве это могло ее остановить — разумеется, нет.

Надев атласное платье цвета берлинской лазури,[1] которое удивительно шло к ней, делая стан выразительнее, а лицо — моложе и ярче, княгиня Воронцова явилась в особняк племянника очень вовремя — как раз к объявлению помолвки.

Мария Федоровна взирала на Анну и Николая — таких счастливых и окрыленных любовью — и у нее заходилось сердце: не от радости, но и не от злости и жажды мести. Она сама не могла ни понять, ни объяснить то чувство, которое зародилось глубоко внутри, словно кто-то большой и добрый взял в руки ее истосковавшееся по любви холодное сердце и согрел его. Княгиня почувствовала, как защипало глаза, и отошла в тень, спрятав лицо за веером: она никогда не была чувствительной, и то, что происходило в душе, казалось странным и невероятно нелепым.