Когда... минута роковая!

Язык твой произнес "прости",

Смерть, в сердце мне тогда вступая,

Сто мук велела вдруг снести.

И мраз, и огнь я ощутила, –

Томленье, нежность, скорбь и страх, –

И жизненна исчезла сила,

И слов не стало на устах.

Вдруг сердца сильны трепетанья;

Вдруг сердца нет, — померкнул свет;

То тяжкий вздох, — то нет дыханья:

Души, движенья, гласа нет!

Вотще рассудка исступленье, –

Смятенна радость сердца вновь!

Обман, обман! одно томленье...

Разлука не щадит любовь!

Анна Бунина

Имение Черкасское Вольского уезда

Саратовской губернии, весна 1795 года

Мария — темноволосая, кареглазая и худенькая, в отличие от светловолосой, голубоглазой и рыхлой телом старшей сестры Софьи — дочерью у матери своей была нелюбимой. Мастью и характером она пошла в отца, Федора Петровича Черкасского, за которого Марию Трубецкую выдали по родительскому сговору, против ее желания. Любви между супругами не случилось, напротив, княгиня мужа презирала, и ласки его едва терпела, потому видеть перед глазами лицо его в младшей дочери находила весьма неприятным. Оттого и не любила ее, даже несмотря на имя девочки, названной, как и мать, Марией, тогда как в первенице своей — Софьи, очень походившей на нее саму в юности, души не чаяла.

Сам князь время проводил в столице при государыне-императрице, в имение наезжал редко, да и в целом на дочерей внимания обращал мало. Старшая удачно была выдана замуж за графа Александра Николаевича Шереметьева, теперь предстояло вывезти в Свет младшую и найти и ей выгодную партию, желательно, в первый же Сезон, чтоб особо не сорить деньгами на наряды и приемы.

В имение он ехать не собирался, даже на лето, отписал лишь супруге о необходимости готовить Марию к первому балу и по осени привезти в столицу, да денег на портниху выслал.

Жарким по-летнему майским днем (а май в тот год выдался необыкновенно теплым из-за ранней Пасхи[1]) Машенька Черкасская сидела в беседке в глубине усадебного сада, вышивала по канве и мечтала. Не так давно она стала выезжать на местные балы и вечера — мать исподволь готовила девушку к появлению в столичном свете, и вот уже два раза — на бале у уездного предводителя, и на музыкальном вечере у графини Белозерской встречала княжна поручика Муравинского и даже танцевала с ним. Молодой, воспитанный, умеющий поддержать разговор военный тронул сердце неискушенной в любовных делах девицы. Она рада была продолжить знакомство и с трепетом ждала его визита к ним в имение. Вопрос был только в одном — как пригласить? Не она же, в самом деле, будет звать малознакомого мужчину в гости. Оставалось уповать на случай, и таковой вскоре представился.

На Троицу[2] Мария Павловна вместе с Машенькой и приехавшей погостить Софьей с супругом отправились к обедне в ближайший храм. Там после службы, общаясь с четой Белозерских, княгиня пригласила их на обед в ближайший вторник. Константин Михайлович Муравинский, до того говоривший о чем-то с графом Белозерским, стоял тут же, потому и он удостоился приглашения к Черкасским.

— Приходите и вы к нам, Константин Михайлович, — снизошла Мария Павловна до молодого человека, тут же пожалев об этом: князь был молод, красив и строен, но не имел ни высокого звания, ни особых наград, ни большого состояния, а у нее — дочь на выданье.

«Ничего, один обед погоды не сделает. Даст Бог, они и не заметят друг друга», — подумала княгиня, садясь в карету, чтобы ехать домой, и не ведая, что поручик давно уже неравнодушен к Машеньке, как и она к нему.

Обед прошел чинно и спокойно, но после кто-то предложил устроить танцы, а Софья принесла ноты только что очень осторожно входившего в моду вальса[3] — танец привезли в Петербург из Европы, но императрица и старое дворянство не одобряли его, считая столь близкий телесный контакт верхом неприличия.

— Non, ma chère, ce n'est pas comme il faut, ce n'est pas convenable (Нет, моя дорогая, это нехорошо, неприлично (фр.)), — пыталась запретить старшей дочери княгиня, но той, как всегда, удалось уговорить мать, и звуки вальса поплыли по гостиной.

Граф Шереметьев повел в танце молодую жену, а князь Муравинский пригласил Марию.

— Je ne sais pas faire, je ne connais pas la chorégraphie (я не умею, не знаю рисунок танца (фр.)), — заалела щеками княжна, опустив глаза долу. — Я собьюсь.

— Не волнуйтесь, княжна, я поведу вас, faites-moi confiance (доверьтесь мне (фр.)), — тихо проговорил князь, осторожно беря девушку за руку. — Слушайте музыку, на раз-два-три. У вас получится.

Держа правой рукой кончики пальцев Марии и заложив левую за спину, он вывел княжну на середину комнаты и, дождавшись сильной доли, вступил в вальс.

— Смотрите на меня и ничего не бойтесь, — проговорил Константин Михайлович так, чтобы слышала только его партнерша. — Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. У вас прекрасно получается.

У нее и в самом деле получалось — то ли потому, что князь был прекрасным танцором, то ли потому, что Софья гостила в имении уже неделю и многажды играла эту мелодию и показывала младшей сестре па нового танца, то ли потому, что той самой очень хотелось вальсировать и не абы с кем, а именно с этим кавалером. Машенька смотрела на Константина Михайловича лучистым взором первой влюбленности, улыбалась ему, слушалась ритма музыки и негромкого «раз-два-три» и была в тот момент невероятно, абсолютно и несказанно счастлива.

Выехала Машенька, как всегда поутру с Прошкой, и вроде никто ее не видел, и вернулись вовремя, даже завтрак еще не кончился, только маленький кадет хитро подмигнул, встретив тетку на конюшне, а Софья головой покачала, поймав мечтательный взгляд младшей сестры, севшей после прогулки за пяльцами в гостиной.

Слов никаких сказано не было, матушка, все еще не оправившись, провела день в покоях, даже к столу не вышла, да и не ела ничего толком, и Машенька, осмелев, потеряла бдительность — написала Константину Михайловичу записку и послала с ней того же Прошку, наказав ответа не ждать, передать только.

На следующий день крепостные девушки отправились в лес по грибы и ягоды, княжна увязалась вроде бы с ними — сарафан надела, косынку повязала и кошелку взяла, но на просеке в сторону свернула к поваленному дереву на краю опушки: здесь она обычно встречалась с Муравинским. И он, в самом деле, уже ждал Машу, скрываясь за высоким дубом, что рос неподалеку.

— Мария Федоровна, я тут, — князь вышел к девушке, улыбаясь. — Рад видеть.

— Я так волновалась, что ничего не выйдет, — Машенька поставила корзинку на траву и села на дерево, аккуратно расправив юбку сарафана. — Так, пожалуй, нехорошо говорить, но, когда маменька сказалась нездоровой и не пошла в храм, я, грешным делом, обрадовалась. Зная характер маменьки, более чем уверена, что там нет даже легкого недомогания, как и у Софьи, просто нелюбовь рано вставать. Только сестрица поднялась уже к обеду, а маменька так из своих комнат и не вышла, — вздохнула княжна. — Мне даже неловко стало за мысли — вдруг с ней и в самом деле болезнь какая случилась, а я тут… — она растерянно замолчала, теребя рукой сарафан.

— Не волнуйтесь, Мария Федоровна, — Муравинский сел рядом с девушкой и взял ее руку в свои ладони. — Я, безусловно, матушку вашу хорошо не знаю, но, чует мое сердце, что ничего страшного не приключилось, не терзайтесь, ma chérie, расскажите лучше, как день ваш прошел вчерашний.

— Вечор вроде ничего и не было, — пожала плечами Машенька, застенчиво улыбаясь. Это было так мило, что у князя сердце зашлось от нежности к этой девушке, которую он мечтал видеть своей женой. В глубине души Константин Михайлович понимал, что, скорее всего, нет у него будущего с Марией Федоровной — не допустят ее родители брака с титулованным, но бедным, а пока он выслужится, получит достойный чин и содержание, она, однозначно, будет уже замужем. Но было ему так приятно в ее обществе, так по-настоящему хорошо и уютно, что он всячески тянул с отъездом и искал любого повода для встречи с княжной, благо, летом можно было сделать это в лесу или на речке, а более вольные нравы усадебной жизни давали возможность общения без присутствия «матрон», не компрометируя девушку.