Супруги Шереметьевы жили в соседнем от родителей Софьи доме, потому та часто бывала у отца, а в зиму семьсот девяносто шестого года, когда приехали маменька с Марией, проводила здесь все дни до позднего вечера, уходя домой лишь ночевать и возвращаясь к завтраку. Ее сын Николенька, отпущенный из корпуса на зимние вакации по настоятельной просьбе родителей, приходил вместе с нею и порой, вообще к себе не возвращался, настолько было интересно мальчику у бабушки с дедом. Потому так вышло, что на все балы Машеньку сопровождала не только мать, но и сестра, чаще всего с мужем, князь Черкасский подобные мероприятия посещал крайне редко, лишь по необходимости иногда бывать в Свете.

После представления ко двору начались сами балы. Первый и главный в Сезоне — Большой бал Николаевской залы. На этом балу собиралась вся родовая, военная и бюрократическая аристократия Петербурга. Приглашения рассылались заранее, и Мария Павловна очень боялась, что Машеньку не позовут как не представленную еще на тот момент ко двору, но графиня Салтыкова замолвила словечко, где надо, и билеты Черкасским прислали на всех.

Бал был великолепен, княжна танцевала практически весь вечер, но порой была грустна и молчалива — несмотря на обещание князя Муравинского непременно быть на всех балах, в Зимнем его не было. Зато у наследника Павла Петровича в субботу на Каменном острове, куда был приглашен граф Шереметьев, взявший с собой супругу и свояченицу, первым, кого увидела Машенька, войдя в залу, был Константин Михайлович. Он стоял у стены и неотрывно смотрел на дверь. И широко улыбнулся Маше, но с места не тронулся, соблюдая приличия. Позже он, конечно, подошел к ней, приглашая на контрданс, и граф милостиво кивнул, ни чем не выражая своего неприязненного отношения к Муравинскому. Впрочем, такого и не было — то, что тесть не желал отдавать за Константина Михайловича свою младшую дочь, Шереметьева, женатого на старшей, нисколько не касалось.

— Мария Федоровна, рад видеть, — князь улыбнулся девушке, делая очередную фигуру танца. Он говорил негромко и лишь тогда, когда был скрыт от наблюдавшей за танцующими Софьи — не хотел доставлять Машеньке лишние неприятности.

— Moi aussi, — ответная легкая улыбка тронула губы девушки, в глазах же, когда она смотрела на партнера, плескалась неприкрытая радость.

Пары менялись местами, вокруг были люди, поэтому поговорить нормально не удалось, но Машенька была счастлива тем одним, что повидались. С тех пор они встречались чуть не ежедневно — в театре, на soirée musicale (музыкальных вечерах (фр.)), на различных балах. Так прошли Святки, пролетел морозный и снежный январь и наступил ветреный февраль, окончившийся Масленой неделей.[1] В среду на Масленице намечался большой маскарад у Государыни, любившей подобного рода увеселения. Машенька отправилась туда с сестрой и зятем, поскольку Мария Павловна сказалась не совсем здоровой, а князь Черкасский был приглашен на игру в карты к Голицыным, куда давно собирался, и отменить свой запланированный визит не пожелал.

Княжна ждала этого маскарада с нетерпением и радостью, предвкушая возможность общения с любимым, ведь маска и костюм давали возможность побыть хоть немного не Машенькой Черкасской, которой запрещено общение с Константином Муравинским, а незнакомкой, говорящей и танцующей с незнакомцем. И у нее получилось — два танца, один из которых — столь нелюбимый маменькой вальс — а еще ужин рядом с ним и в некотором отдалении от Шереметьевых, и записка, перекочевавшая из его рук в ее и надежно спрятанная в кармане маскарадного платья.

— Глаша, я сегодня так счастлива, ты просто не представляешь, — Машенька с улыбкой позволяла горничной переодеть ее в ночную сорочку, разобрать прическу, заплести косу. — Завтра пойдем на горы кататься, должно быть встретимся.

— А дальше-то что, барышня? — опасливо поглядела на княжну служанка. — Батюшка-барин все одно не позволят вам за него пойти.

— Значит, сбежим, — неожиданно для себя самой отчаянно заявила Машенька, абсолютно уверенная, что их со Глашей никто не слышит. Вот только иногда и у стен бывают уши…

____________________________________

В пятницу катались на горках, пили сбитень, ели орехи в меду, но князя Муравинского отчего-то на ярмарке не было. «Не захворал ли?» — подумала Машенька, но тут же отогнала от себя эту мысль. А в субботу поутру Мария Павловна сама пришла к дочери и сообщила, что к обеду будут гости, чтобы та принарядилась в одно из новых платьев и сделала прическу.

— Подбери волосы наверх, тебе идет, — улыбнулась дочери княгиня.

— А кто будет, маменька? К чему хлопоты? Важные визитеры какие? — Машенька удивленно посмотрела на мать, чувствуя, что та что-то недоговаривает.

— Приятельница моя давняя, вдовствующая княгиня Воронцова с сыном, — Мария Павловна ответила максимально спокойно и отвела глаза.

— Сватать меня? — охнула княжна, догадавшись.

— А если и так? Князь хорошего роду, в чинах, не стар, на дипломатической службе, — принялась перечислять достоинства жениха княгиня Черкасская.

— Только у него вставные зубы и накладные волосы, — в том же тоне ответила Машенька.

— Что за глупости ты говоришь? — Мария Павловна сердито посмотрела на дочь.

— Ce ne sont pas des bêtises, maman, c'est la pure vérité. (Это не глупости, маменька, это чистая правда (фр.)) — губы девушки задрожали.

— Да с чего ты взяла такое? — княгиня была явно удивлена и самим фактом, о котором рассказала Машенька, и ее осведомленностью о подобном.

— Берсенева сказала, Евлалия. Он к ней сватался, да что-то расстроилось, — еле слышно проговорила Маша и все же заплакала.

— Ох уж эти мне генералы и их дочери! — вздохнула княгиня. — Возможно, Евлалия Петровна не так поняла или чьи-то слова пересказывает, — Мария Павловна не стала говорить «сплетни», но подумала именно так. — Соберись, приведи себя в порядок, оденься и причешись, сейчас пришлю к тебе Глашу, — княгиня успокаивающе потрепала дочь по плечу, а после покинула ее спальню.

Машенька позволила Глаше себя умыть, одеть и причесать. Уги оттянули тяжелые серьги, на шею легли бусы. Платье с малым декольте кремовое — не бальное, но нарядное. Волосы подняли вверх, как говорила маменька, и слегка присыпали пудрой по моде.

Гости прибыли точно в срок — невысокая светловолосая женщина, довольно полная и в летах и высокий мужчина в гвардейском мундире с эполетами и орденами. Платье цвета бле-реймон[1] хорошо было пригнано по фигуре и дополнено сапфировой парюрой[2]. Из орденов Машенька разобрала Анну с мечами[3] в петлице и Станислава[4] на шее, поскольку такие видела у полковника на уездном балу, и ей объяснили.

— Княгиня Анна Илларионовна Воронцова, князь Александр Романович Воронцов, — представил вошедших Федор Петрович. — Моя дочь Мария, — указал он на стоявшую у лестницы княжну. — Пройдемте в столовую, накрыто.

За обедом говорили о погоде, балах и последней театральной постановке, Машенька все больше молчала или отвечала односложно — Воронцов ей не глянулся, более того, он был ей неприятен, хоть и выглядел красивым и неглупым. Деушка не могла забыть сказанного Евлалией, но более всего переживала, что сердце отдано другому. И именно того, другого хотела она видеть своим мужем, с ним мечтала прожить жизнь и растить детей. Да, девицы ее возраста о таком не думают, сe n'est pas comme il faut, но она думала и желала — и замуж, и детей, и ей не было неловко, ничуточки, она могла себе представить, как ее будет целовать князь Муравинский, а вот как это станет делать князб Воронцов — не могла и не хотела.

Когда все встали из-за стола и прошли в музыкальную комнату, Мария Павловна попросила дочь спеть для гостей, но та лишь сыграла что-то не самым лучшим образом, сославшись на то, что болит голова и сама она не в голосе нынче.

Гости возражений не высказали, за клавикорды села Софья, а князь Воронцов прошел с хозяином дома в кабинет. Считалось, что курить, но на самом деле, скорее всего, там решалась судьба княжны. Она более в том уверилась. Когда оба мужчин вернулись в в гостиную с довольными улыбками, и отец посмотрел на мать так, словно выиграл огромную сумму или получил орден.