Какое-то время оба молчали, случая пение птицы невдалеке, шелест ветра в листве, шепот трав. Им было хорошо вдвоем просто сидеть рядом — это удивительное состояние понимания друг друга даже не с полуслова, а с полувзгляда, взмаха ресниц, улыбки, вздоха или пожатия плеч. Не надо было слов, потому что любовь говорит сердцем. Машенька и князь Муравинский настолько потерялись во времени и собственных ощущениях, что очнулись лишь, когда стало смеркаться.

— Господи, меня уже ищут, поди, — всплеснула руками девушка, вскакивая с поваленного дерева и хватая кошелку. — Коли маменька вставала к чаю, точно заметила, что меня нет, да и девки, наверное, воротились давно, — она испуганно посмотрела на своего спутника. — И лукошко пустое.

— Пойдемте, я провожу вас, Мария Федоровна, — молодой человек взял у Машеньки корзинку. — Пока до выхода из леса доберемся, что-нибудь найдем.

Они медленно пошли по тропинке, и в самом деле набрали почти полное лукошко грибов.

— Не иначе, леший нам ворожит, — рассмеялась девушка. — Поварихе отнесу, попрошу в сметане зажарить.

— Богородичен пост строгий, — аккуратно указал Константин Михайлович Машеньке на ее оплошность.

— Не подумала, — покачала она головой, — да и к обеду вчера карасей в сметане подавали, и каша утром на молоке была.

— Значит, послабление вам, — не стал возражать князь.

— На кухне сами решат, как готовить, — кивнула Машенька, протягивая руку за корзинкой. — Тут совсем близко, я дойду одна, не ровен час заметит вас кто.

— Oui, ma chère, allez-y, je m'abriterai derrière l'arbre et je vous suivrai au moins du regard (Да, моя дорогая, я за деревом схоронюсь и хоть взглядом провожу вас (фр.))), — князь с сожалением отпустил ручку лукошка и скрылся за толстой березой.

— Приходите завтра к реке, — тихо проговорила девушка, не оборачиваясь, и пошла в сторону усадьбы, придумывая на ходу, где она так долго пропадала.

На счастье Машеньки, маменька к чаю не спускалась, а обед еще не накрывали, ожидая возвращения графа Шереметьева, отъехавшего по какому-то делу к предводителю местного дворянства.

После Успения время словно убыстрилось — только вроде завтракали, а уже обед подают, и все потому, что в усадьбе Черкасских с утра до вечера готовились к поездке в столицу и, одновременно, делали заготовки на зиму — варили варенье, солили огурцы, мочили яблоки. Рубить капусту собирались чуть позже, кочаны еще сидели на грядках, картошку тоже пока не копали, но сбор урожая шел вовсю, помогала даже дворня. А тут еще и модистка с платьями — шитье, примерка, поездка на ярмарку за лентами, кружевом и бисером, вышивание — девки с ног сбились, украшая наряды для Машеньки, да и сама она была вовлечена в этот процесс настолько, что времени на прогулки почти не оставалось.

Понимая, что днем увидеться с любимым не получается никак, княжна стала убегать к нему поздним вечером, когда все засыпали. Она спускалась черной лестницей, стараясь, чтобы половицы не скрипели, и покидала дом на несколько часов. Далеко не уходила — боялась, потому Константин Михайлович сам наведывался в княжескую усадьбу: сидели они иногда в беседке, но чаще — на конюшне, где проще было спрятаться от любопытных глаз. Конечно, узнай кто о таких проделках Машеньки, ей бы несдобровать, но, пока Бог миловал — оставалась и сама она, и тайные ее свидания с Муравинским никем не замеченными.

В начале сентября отпуск у князя закончился совсем, пришло письмо от командира полка с требованием немедленного возвращения Константина Михайловича, и он засобирался в столицу.

— Это даже хорошо, Мария Федоровна, — князь поцеловал кончики пальцев девушки. — Надену форму, явлюсь к отцу вашему официально, попрошу руки или хотя бы возможности ухаживать.

— Я не выезжала еще, боюсь, папенька не позволит, — Машенька подняла на молодого человека заплаканные глаза.

— Так это и лучше, что не выезжали, — ободрил тот. — Меньше хлопот и расходов. — Улыбка тронула губы Муравинского. — Для отца вашего вывезти дочь в Свет — лишняя статья расходов. Род наш древний, известный, связи у матушки еще остались, — продолжил он максимально спокойным тоном, хотя сам не очень верил в то, что говорил. — Я отпишу вам непременно, как все устроится.

— Мои письма маменька сперва читает, — отрицательно покачала головой Машенька. — Коль напишете, и она увидит, только ругаться станет, да и письма не отдаст. — Княжна задумалась. — Вот что, пишите Евлалии Петровне Берсеневой под вымышленным именем и в двух конвертах. Я вскорости в гости к ним выберусь, предупрежу. Она une vieille fille, генерал переписку ее давно не читает.

— Хорошо, как скажете, mon cœur, только имя какое написать? — Константин Михайлович часто теперь называл Машеньку «сердце мое», понимая, что расстаться придется надолго, и стараясь окутать ее вниманием и нежностью, насколько был в силах.

— Дарья Шелестова, это кузина ее очень дальняя, Евлалия Петровна как-то рассказывала. Старенькая и немощная, но очень добрая. Думаю, письмо от родственницы интереса у генерала не вызовет, да и вопросов тоже, — подумав, тихо проговорила девушка. — Надеюсь, и меня маменька в гости отпустит. Жаль, что Сонечка с семейством уже домой отбыли, я бы с ней съездила, она дружна с Берсеневой более меня.

— А когда вы сами в столицу намереваетесь? — князь улыбнулся и снова поднес руку Машеньки к своим губам.

— Папенька письмо пришлет, но, скорее всего, после Покрова,[1] — постаралась улыбнуться девушка, не в силах сдержать грусти в голосе. — Как погода будет. Может, по первопутку[2], как санный путь установится, а коли дождей не будет, то и ранее. А вы когда уезжаете?

— Через пару дней тронусь, — вздохнул Муравинский. — Непременно приеду попрощаться. Не знаю как, но приеду.

— Буду ждать, — пообещала Машенька. — Вы мне в окошко камушек киньте, я и приду. У маменьки окна в спальне на другую сторону, она не узнает.

Ночь прощания с князем девушка вспоминала очень долго — Константин Михайлович тогда впервые обнял ее и осторожно коснулся губами девичьей щеки — более вольного поведения он себе не позволил, да и на этот поцелуй решился лишь потому, что уезжал надолго и в полную неизвестность. Машенька же даже плакать не смела, боясь, что маменька спросит, отчего глаза покраснели, и она не выдержит и признается. Этого же никак не возможно было допустить, пока не пришло письмо от Муравинского, сообщавшее о визите к ее отцу, и его разрешении ухаживать за ней. То, что отец разрешит, княжна отчего-то уже не сомневалась — то ли потому, что поездка к Берсеневым удалась, то ли потому, что Евлалия была уже не так грустна: сватовство Воронцова по какой-то причине расстроилось, а иных женихов у генерала пока не было, то ли еще по какой причине. Машенька очень ждала весточки из столицы и искала причины наведаться к Евлалии Петровне, но та неожиданно приехала сама.

— Что, душенька, есть письмо? — княжна едва дождалась возможности увести гостью в свою комнату, Мария Павловна вдруг принялась расспрашивать Евлалию о здоровии ее отца и о князе Воронцове, что сватался к ней летом, и девушкам никак не удавалось уединиться.

Санкт-Петербург, Набережная Фонтанки,

Князя Черкасского собственный дом,

Святки 1796 года

Представление Государыне, случившееся сразу после Рождества, прошло для княжны, как в тумане. Она вошла в залу вместе с графиней Салтыковой, сделала глубокий поклон, чуть не упав от волнения, потом едва не запуталась в шлейфе, отступая назад, но все были рады и говорили, что она держалась великолепно. Пусть так. Только сама Машенька ничего толком не понимала и не помнила из того дня, разве доброе рукопожатие старшей сестры, которая вместе с мужем и родителями ждала княжну в соседней комнате. Там было еще много дебютанток, в основном с матерями или тетками, испуганно жавшихся к родным, как воробьи в непогоду. Все в платьях с большими фижмами и длинным шлейфом и пудрой на волосах. Дамы — и юные, и не очень — сверкали бриллиантами, что было обязательным требованием этой церемонии.