После княгиня Черкасская, конечно, отчитала Машеньку за неуважение, но той было все равно, она лишь спросила, собираются ли родители завтра на чин прощения, и, узнав, в какой храм думает пойти княгиня, написала о том князю Муравинскому, наказав Глаше с утра отправить с запиской посыльного.

— Только, чтобы никто не видел, хорошо, Глашенька?

— Конечно, барышня-голубушка, ни одна душа, — заверила та. — На когда сговорили? — спросила после, расчесывая Машеньку ко сну.

— Сговорную, кажется, подписали, я не совсем поняла, но помолвка — после Пасхи, Постом негоже, — тихо прошелестела княжна. — Слышала, маменька сказала о том княгине Воронцовой при прощании, как о деле решенном.

— До Пасхи долго еще, даст Бог, переменится что, — попыталась утешить девушку Глаша, но та лишь махнула рукой, и, встав от трюмо, упала на постель и разрыдалась в подушку.

Санкт-Петербург,

Великий пост 1796 года

На Пост Черкасские остались в столице, чтобы не ездить в распутицу, поскольку помолвку хотели отметить тут же. Говели князь и княгиня на первой седмице, Машенька же сказала, что хочет приобщиться на Крестопоклонной, причин спрашивать не стали, но и возражений не было. Софья решила было пойти в храм с сестрой, но после передумала, и говела с матерью.

Княжна вела себя тихо и скромно: в будние дни по настоянию матери упражнялась в игре на клавикордах, по воскресеньям ходила к обедне, на Благовещение вместе с матерью и старшей сестрой выпускала глубей на волю, на Крестопоклонной посещала службы в среду и пятницу — на Преждеосвященную[1], и в субботу вечером отправилась ко Всенощной исповедоваться. В последний момент Софья уговорила сестру взять с собой и Николеньку, который по нездоровью находился дома, а не в корпусе, чтобы он тоже мог приобщиться Святых Таин в воскресенье, а в понедельник уже отбыть на учебу. Машенька очень не хотела брать с собой племянника и всячески отнекивалась, но вмешалась княгиня Мария Павловна, а матери перечить Маша не могла, потому пришлось подчиниться. Все дни до этого княжна ходила в церковь только с Глашей — отец был, как всегда, занят, Софья, не страдавшая особым благочестием, на службы не стремилась, а Мария Павловна что-то и в самом деле расхворалась — несколько дней не вставала с постели. Машенька была безумно рада этой свободе, потому что могла спокойно общаться с князем Муравинским, без оглядки на родных. Она и говеть-то пошла на Крестопоклонной, потому что он не мог в другие дни. Как раз в пятницу княжна получила от Константина Михайловича записку, где все было обговорено об их дальнейшей судьбе.

Записка князя Муравинского княжне Марии Черкасской

4/4-96

Мария Федоровна, радость моя!

Все мною окончательно обговорено с друзьями верными и батюшкой. Даже разрешение получено, хоть командир и ругал меня за самоуправство, но, Бог не выдаст, свинья не съест, а папенька Ваш, надеюсь, поостынет и простит и чадо свое, и меня, грешного. В селе Суйда[2], что недалеко от Гатчины, есть Храм Воскресения Христова, священник там знакомы моего дружка полкового давнего. Готов он нас обвенчать и в книгу запишет, хотя, конечно, оно не совсем законно будет — Вам восемнадцати не сровнялось, а согласия родительского нет, и можно считать венчание недействительным. Но коль скоро будут свидетели, сие сложнее признать, да и если брак консумируем. Простите, что пишу об этом, mon amour, Вам, девице, но хотел быть с Вами честным. На la lune de miel (медовый месяц (фр.)) мы рассчитывать сейчас не сможем, но, после Пасхи, даст Господь, и les noces (свадьба (фр.)) у нас будет, и уехать на неделю-другую сможем. Главное, сейчас, если все получится, быть нам вместе хоть пару ночей. Понимаю, что Пост, и грешно, но и не венчают в Посту, а раз мы идем на это, надобно до конца, чтобы нас не разлучили сразу, посчитав брак не состоявшимся.

Жду Вас в субботу в храме, как договаривались, исповедуемся, а в воскресенье — после Причастия — и в путь. О лошадях я позабочусь заранее. Венчаться будем при закрытых дверях, и, я не знаю, какою датою батюшка венчание наше в книгу впишет — Постом венчают только по разрешению архиерея, коего у нас не имеется.

Нежно целую Ваши пальчики, навечно Ваш, князь Муравинский.

Читая записку Константина Михайловича, Машенька беспрерывно алела щеками, ей было не совсем ловко от того, сколь откровенен князь был с нею, но и хорошо, оттого, что он ничего от нее не скрывал. Прочитав до конца, хотела поначалу спрятать послание в шкатулку, но поразмыслив, бросила лист в камин — от чужих глаз.

Придя в субботу вечером в храм, княжна встала в боковом приделе, где уже ждали исповеди другие прихожане. Князя Муравинского она приметила сразу, но не подошла к нему, боясь, что Николенька может что-то заподозрить и скажет матери или бабушке, тогда все сорвется. Она довольно долго исповедовалась, но так и не решилась отрыться священнику про тайное венчание, решив, что расскажет о том только в имении отцу Митрофану, который знал ее с детства, и которому она доверяла, здесь же и храм, и батюшка были чужими, и Машенька побоялась. Дождавшись «Прощаю и разрешаю»,[3] поцеловав крест и Евангелие, княжна уступила место у аналоя племяннику, а сама отошла к дверям в самый темный угол.

— Мария Федоровна, — раздалось тихо откуда-то сбоку. — Вы готовы? Не передумали?

— Нисколько, Константин Михайлович, все, как договаривались. Как приобщусь и теплоту потреблю, сразу выйдя, креста не дождавшись, — кивнула она. — Я все помню, а теперь идти надобно, чтобы дома не заподозрили.

— До завтра, mon ange, завтра все решится, — князь поднес к губам руку девушки и осторожно поцеловал кончики пальцев.

Утро воскресенья началось в доме Черкасских очень рано — Софья явилась к родителям, едва рассвело, и сразу направилась на антресоли.

— Это правда? — разбудила она Машеньку и посмотрела на нее весьма строго. — Ты в самом деле хотела?

— Что? — не поняла та спросонья. — О чем ты, Софи?

— ты хотела бежать с князем Муравинским для тайного венчания, — не спросила, а утвердила старшая сестра.

— Отец сосватал меня за князя Воронцова, — заплакала Машенька. — Он старше, я его боюсь, да и мать у него — не дай Бог такую свекровь никому, — проговорила она сквозь слезы. — Вот мы и решили…

— Нет, Мари, ты этого не сделаешь, — отрезала Софья. — Ce sera un scandale, un scandale retentissant. (Это будет скандал, грандиозный скандал (фр.)). Нас всех коснется. Мы с мужем тоже можем пострадать. — Софья встала и подошла к окну. — Ты не сделаешь этого, Мари, я тебе запрещаю. Я отцу расскажу.

— Ты не можешь, — жалобно прошептала Маша. — Ты же моя сестра.

— Именно поэтому могу, — голос Софьи стал резким и громким. Она почти кричала. — C'est pourquoi je peux le faire (именно поэтому могу и сделаю (фр.)), — она вылетела из спальни младшей сестры.

— Papa, papa, réveille-toi, papa (ПапА, папА, проснитесь, папА (фр.)), — послышался уже на половине родителей голос графини Шереметьевой, и у княжны сжалось сердце. Она поняла — Софья расскажет родителям, а ей рассказал Николенька. «Он подслушал нас, Господи, как нелепо. Из-за этого противного мальчишки все сорвется, — подумала она, отирая слезы рукавом ночной сорочки. — Как глупо. Где были мои глаза вчера? Надо было настоять на своем и не брать его».

— Мария! — дверь спальни открылась так громко, что со столика упало зеркальце и разбилось вдребезги. «К несчастью», — мелькнуло в голове у Машеньки, и она испуганно попыталась спрятаться между стеной и кроватью за пологом. Не получилось. — Мария! Как ты посмела! Ослушница! Блудница! Срам какой! И это — моя дочь! — кричал князь Черкасский все громче. Федор Петрович в рубашке и шлафроке был весь красный и взъерошенный, казалось, сейчас он ударит дочь. Но подоспевшая Софья схватила его пол халата.

— Papa, papa, calmez-vous, père. (ПапА, папА, успокойтесь, отец (фр.)), — быстро заговорила она. — Les serviteurs l'entendront et le répandront dans toute la ville. (Слуги услышат, по всему городу разнесут (фр.))