В начале двадцатых годов обоим поэтам предстоит острое увлечение одной и той же замужней женщиной. Женятся они тоже друг за другом: Дельвиг в 1825-м, а Боратынский через год, когда получит первый офицерский чин, который позволит ему вернуть дворянство, сразу же по возвращении выйти в отставку и, женившись, осесть, к негодованию Дельвига, в «беззубой хрычовке» Москве. Но пока Боратынский в Финляндии и будущее его неясно. Его Дельвиг скучает по товарищу настолько, что при известии о приезде Боратынского отправляется навстречу, чтобы «в чаши чашами стучать» уже на подъездах к городу. В общей сложности Боратынский напишет Дельвигу шесть посланий и посвятит одно стихотворение, а также упомянет в «Пирах» («Ты, верный мне, ты, Дельвиг мой. / Мой брат по музам и по лени»). Дельвиг посвятит Боратынскому четыре. Во время общей влюбленности поэтов образы и скрытые цитаты будут и вообще перетекать из сочинений одного к другому, составляя как бы неразрывное целое и жизни, и поэзии.

Судьбе будет суждено сблизить поэтов еще одним и самым неожиданным образом. После внезапной кончины Дельвига в 1831 году, когда он, ожегшись от выволочки Бенкендорфа, расстроится нервами и подхватит горячку, вдова его Софья Михайловна довольно скоро выйдет замуж. Ее избранником станет родной брат Боратынского – медик Сергей, еще при жизни Дельвига влюбленный, и не безответно, в Софью. Они уедут в Мару, родовое имение Боратынских, вместе с маленькой дочкой Дельвига Лизой, которую Боратынский-младший воспитает как свою, таким образом породнив, пусть и заочно, двух друзей-поэтов.

Через несколько месяцев после смерти Боратынского в Неаполе (1844) историк и литератор Николай Коншин сочинит о нем мемуарный очерк. Слог его будет сбивчив. «Мир тебе, поэт! – пишет он. – Урочные часы твои пробили…» Видно, что автор всем сердцем потрясен смертью товарища молодости. И желает, пока не поздно, спасти от забвения то, что их связывало.

Благодаря очерку Коншина нам известны подробности жизни Боратынского в Финляндии, где оба поэта служили бок о бок в начале 1820-х. Сам Николай Михайлович остался в истории золотого века литератором, скорее, третьего ряда. Хотя дебют его в начале двадцатых стал заметным, он даже вошел в круг Пушкина и был отмечен в его письме Жуковскому, правда в своеобразном ключе: «…согласен, – писал Пушкин, – что жизнь моя сбивалась иногда на эпиграмму, но вообще она была элегией вроде Коншина» («очевидно, в смысле плохой элегии», – замечает биограф Коншина Кирпичников). Вслед за Боратынским, бывшим для Коншина вроде Дельвига, хотя и младшим по возрасту, но более опытным в делах литераторских, Коншин пишет в элегическом жанре и жанре посланий. Стихи его напоминают собрание штампов, среди которых вдруг проскальзывают прозаизмы, выгодно освежающие неловкие, но искренние строфы. Но объединяют поэтов не только стихи и Финляндия. В самом начале двадцатых годов перед каждым из них стоит схожая социальная проблема. Каждый пробует решить ее схожим, литературным способом.

Карьерная судьба Коншина с первых шагов складывалась несчастливо. Утрата дворянских грамот вынуждала Николая Михайловича начинать военную службу с чистого листа. Он был зачислен в кадетский корпус в роту для разночинцев, но его попытки продвинуться оказались малоудачными и в итоге привели прапорщиком в Финляндию. Чуть позже из Петербурга в Финляндию переводят (в низшем чине унтер-офицера) и Боратынского. Обстоятельства службы и общие литературные интересы сближают поэтов. Оба они «дворяне без дворянства».

Первой публикацией Коншина будет послание «Баратынскому» («Куда девался мой поэт?…»), помещенное в сентябрьском номере журнала «Благонамеренный» за 1820 год. Напомним, что Боратынский дебютировал в «Благонамеренном» с подачи Дельвига годом ранее. И теперь уже сам протежирует армейскому товарищу. События происходят в год, когда полк Боратынского временно передислоцируется из Финляндии в Петербург для несения караульной службы. Боратынский возобновляет прерванное литературное общение в столице. Именно в то время он становится действительным членом литературных обществ, и в частности Вольного общества любителей российской словесности, так называемой «ученой республики» под председательством Федора Глинки, автора знаменитых «Писем русского офицера»[3]. Стихотворение Коншина, также прибывшего с полком в столицу, представлено в общество еще в ноябре 1820-го. Оно одобрено. Коншин принят сначала сотрудником, а вскоре получает статус полноправного члена. Тогда же меняется и его литературная стратегия. Творчески он словно дистанцируется от Боратынского. Мадригалы и послания, а также элегии оставлены. Он переключается на переводы исторических и философских сочинений. В 1821 году новоиспеченный член отправляет на рассмотрение цензоров Общества три перевода с французского – фрагменты из «Истории правления императора Карла V». Дальнейшая литературная деятельность Коншина будет связана с подобными трудами.

С чего, спрашивается, происходит такая метаморфоза? Ответ прост: через элегии и послания он сходится с Боратынским и поэтами пушкинского круга, а серьезным трудом хочет снискать высочайшее внимание и получить в качестве поощрения то, что ищет: утраченное дворянство. Патронажная модель была распространенной в XVIII веке. Продолжалась она и в начале века XIX – вспомним журналы литературных обществ, выходившие по монаршей щедрости, Гнедича, получившего высочайший «грант» на перевод «Илиады», или Батюшкова, желавшего выхлопотать заказ на перевод Торквато Тассо. С легкомысленными элегиями на поощрение вряд ли можно было рассчитывать.

Надо сказать, что опыт у Николая Михайловича уже был. В 1818 году, еще до знакомства с Боратынским, он подавал на высочайшее имя перевод с французского из истории другого Карла, Великого. Но текст, пройдя по высшим чиновничьим кругам, вернулся к автору с резолюцией, что печатать переводы книгой можно, но посвящать и подносить императору – не следует.

Спустя несколько лет настойчивый автор решает сделать вторую попытку.

Учитывая прежнюю неудачу, он полагает правильным сперва легализоваться в литературной среде. И делает это через участие в профессиональном писательском союзе, в Вольном обществе. А затем обращается в высшие инстанции. И, надо сказать, успешно. В январе 1822 года за перевод истории Карла Великого он пожалован бриллиантовым перстнем и долгожданным дворянством. Модель превращения учености в статус оказывается не такой уж архаичной. «История Карла Великого» даже планируется отдельным изданием, о чем сообщает печатный вестник общества. Подписка на издание, впрочем, не приносит необходимых средств, книга не выходит[4].

Подобную модель пробовал поначалу и Боратынский.

Стоит напомнить, что его ситуация все-таки сильно отличалась от Коншинской. Оба искали дворянства, но причины, приведшие к утрате документов, были несравнимы. Дворянский паспорт Боратынского конфисковали за кражу в Пажеском корпусе – до выслуги; а Коншин свой утратил в силу неясных бытовых обстоятельств. И, конечно, у него не было таких высоких покровителей, как у Боратынского.

Но хлопотами родственников волю императора переменить не удавалось. На любое заступничество Александр отвечал однообразно: «пусть послужит», «надо послужить» – или напрямую: «послужи». Однако был еще один путь, а именно тот, что испробовал Коншин. Перед отправкой в Финляндию два стихотворения Боратынского представлены в Вольное общество Дельвигом. Тогда же в январе 1820-го Боратынский принят; поскольку он не в Петербурге, его, согласно Уставу, зачисляют членом-корреспондентом; только через год ему присвоен статус действительного члена. Судя по чтениям и публикациям того времени, Боратынский невероятно активен. В «Соревнователе», журнале общества, регулярно печатаются его элегии и послания, а поэма «Пиры» зачитывается в Публичном собрании общества.