— А между дождями воду где берете?

— Держим под землей, в литых чашах, — старший показал ладонью себе под ноги. — Там она не греется и не уходит.

Народ, который каждую каплю на год вперед прячет в бетон, халтурить не может по определению, у него трещина в шве к середине засухи оборачивается пустыми ведрами.

— Камень льем ночью, — добавил третий. — Днем он сохнет раньше, чем встанет. Потом трое суток мочим ткань и стелем сверху.

Свой бетон мы кроем рогожей от мороза, они от жары, а беда, если разобраться, одна, вода должна досидеть внутри до конца, у них она норовит сбежать паром, у нас превратиться в лед.

— Ладно, а кусается кто?

— Мелочь подкапывается, ночами слышно, как скребет, — Урдах загнул толстый палец и повел плечами, отчего ватник на них жалобно треснул. — Потому стена уходит в землю на рост, а вверх сколько хватило пепла.

— Хуже Дикие, — старший выговорил это ровно, а широкий опустил руку. — Похожи на нас, только смотрим мы на них снизу. И думать умеют, приходят в темноте с нескольких сторон сразу.

Я покосился на нашего землекопа, под которым и так проседает берег, попробовал мысленно добавить ему голову роста, и воображение справилось, хотя лучше бы подвело.

— А сами живете в чем? — я посадил на шов очередной кирпич. — Тоже в камне?

— Льем, только тоньше стены, в локоть, — третий поежился. — Печи нет.

— Совсем?

— Огонь во дворе, для еды.

Голый камень, и внутри ничего не топится, у меня от такого описания зачесались руки. Я только и думаю, чем укутать собственные стены, ради этого на берегу и растет горн, а тут целый народ живет в литой коробке и считает, что так и надо. Да это же исправляется за одну зиму, керамзит мешками, печка в угол, и язык уже повернулся всё это предложить.

— А ночью как же? — вырвалось у меня совсем другое. — Сами говорите, второй халат надеваете.

— Греет стена, — Урдах махнул на свежую кладку. — Днем она пьет солнце, после заката отдает. К утру пустая, и до вечера в доме прохладно.

На севере жилье по полгода подряд отбивается от холода, тепло утекает из него наружу круглые сутки, и стена ему нужна вроде ватника, чтобы в ней сидело побольше запертого воздуха, отсюда и камыш в блоках, и мои будущие шарики.

У них расклад другой, и толстый камень работает той же печкой, только топит ее солнце, а дневной зной не успевает пройти его насквозь и добирается до комнаты как раз к темноте, когда ему там рады.

Утеплить такое по-нашему значит отобрать у людей и обогрев, и погреб. В моем мире южные страны любили бетон до неприличия и лили из него целые жилые кварталы, а мы, северяне, приезжали погостить и ворчали, что в таком доме не перезимуешь, забывая, что морозов там отродясь не видели. Делают Урдах со своими ровно то, чего требует их земля, и вся эта затея им нужна, как Тележке второй прицеп.

— А камень на дом тот же, что на стену? — поинтересовался я.

— Один, на извести и пепле, — старший впервые за день посмотрел не на мои руки, а куда-то за реку. — Его берут у горы.

Больше он ничего не добавил, Урдах сложил кирпичи в штабель и за новыми не пошел, и лезть с расспросами я поостерегся.

Впрочем, молчание продлилось недолго, и пока я выкладывал топку узнал о южных землях немало. Рей до моего появления тоже любил послушать такие истории от охотников, но если сложить их вместе, не наберется и десяти процентов от всего услышанного сегодня. Обычаи у них интересные, архитектура самобытная.

Животные разные есть, а с Дикими там вообще всё непросто. Возможно сами южане есть помесь их и северян, при каких бы обстоятельствах такое ни получилось. Так вот, будь у меня тут такие дикие, мы бы уже стену достроили, вот уверен. Ко всем можно найти подход, а уж к такой рабочей силе я бы нашел на чем подкатить.

Потом речь опять зашла о горе, и на этот раз рассказчики выдавали информацию чуть охотнее. И про огненных монстров поведали, и про то, насколько эта гора велика, и что по преданиям раньше из ее вершины лился жидкий огонь и тогда чуть не были истреблены все окрестные города и деревни.

— Там опасно, огонь рвется из-под ног и никогда не знаешь, вернешься ты с пеплом или сам в пепел обернешься. Да кроме огня есть и другое, — старший снова нахмурился. — У горы, где желтая сыпкая порода, особенно часто из нее заводятся ходуны… Ну, големы по-вашему. Мелкие, но злые.

— Погоди, желтая? — перебил я его.

— Ну да, ее там много. Так вот…

— Не-не. Желтая и сыпучая? — мастерок я отложил, сейчас не до кладки. — А если бросить ее в костер, она горит синим, бледным таким, что днем и не разглядишь?

Третий вылез из шубы уже по плечи, а широкий закрыл рот.

— Да, — подтвердил Урдах и скривился так, что переспрашивать расхотелось. — Сначала течет, потом горит. Дым кусается. Нос после него три дня мертвый.

— Големов из нее огнем не трогают, — вставил старший. — Кто пробовал, тот кашлял до самых дождей.

Спокойно, цвет и сыпучесть еще ничего не доказывают, но синее пламя с едким дымом я знаю только за одним камнем, и почти наверняка это сера, а последнее сомнение снимет система, когда будет что ей предъявить. Этого порошка моя будущая резина ждет с самого похода, без него она так и останется смолой с норовом. Да и какая резина, ладно бы, хрен с ней. Помимо резины есть еще куча неочевидных для местного населения применений.

А голем, целиком слепленный из такого добра, в моем понимании называется доставкой, только делиться этим соображением с людьми, у которых к горе свой счет, явно рановато. Просто если это аж голем, то и сера там будет какая-нибудь особая, вот я про что.

— А вы ею не торгуете часом?

— Нет, зачем она вообще кому-то нужна? — южане развели руками, причем третий сделал это, не вынув наружу ни пальца.

— Мне нужна, очень, — выпалил я быстрее, чем стоило бы перед торгом. — Везите сколько сможете, всё куплю. Если раньше сам ее тут не добуду.

— Остер, ты только посмотри, это же самая настоящая тайнопись! — король пронесся мимо стола так, что полы кафтана хлестнули по ножкам кресел, а лист в его вытянутых руках потрескивал искрами. — Надо такую бумагу! Или чернила! Не знаю! Откуда это вообще? Что за мастер сотворил такое чудо? Срочно его ко мне! Или лучше я к нему? Да неважно, мне нужна такая бумага! Отправить гонцов, скорее, дать им золота, пусть принесут еще!

В углу кабинета спокойно стоял глава рода Остер и тихо скрипел зубами. Высокий и седой, лицом он владел безупречно, и со стороны казалось, что первый советник просто ушел в себя, хотя в голове у него сейчас ворочались злые мысли.

Письмо было скучнейшим прошением об увольнении, как и положено подобным бумагам, и люди Остера проверили его до последней буквы. Недаром оно столько томилось в темных кабинетах канцелярии, где почти все служат его роду и только во вторую очередь короне. Министры по уставу приоткрывали сгиб и, кроме подписи, ничего внутри не находили, а трогать печать особого дознавателя вправе лишь король.

Рунологи так и вовсе обнюхали лист со всех сторон, а потом все как один решили, что бумагу деревенские умельцы для верности натерли воском от сырости, и непонятные значки по уголкам оставила какая-то захолустная мастерская. Основы же в нем ни капли, на том мудрецы и отправились обедать, а письмо легло в общую стопку.

Убедившись, что Коршеван на этот раз попросту сдался и перестал наконец быть занозой, Остер позволил прошению дойти до короля. Тридцать лет этот невзрачный дознаватель путался под ногами у всех, кто в столице хоть что-то значит. Купить его не вышло ни за какие суммы, а прижать было нечем, кроме службы у него за душой ничего не водилось, да и та в последнее время трещала по швам. Пусть старый пес доживает свой век в тишине, одной головной болью станет меньше.

Печать король вскрыл сам, как полагается, а когда посыпались искры, с перепугу выронил лист на ковер и отскочил к камину, зато теперь не выпускает его из рук. На светящейся бумаге проступает новый текст, и отнять ее не выйдет, будь они наедине, письмо могло бы случайно угодить в огонь, но у дверей стоят двое стражников и глазеют на это чудо.