По-нашему старший, к слову, объясняется не хуже меня, а на ярмарке мне пришлось торговаться за обоих, и перец после этого благополучно смололи. Что до самой новости, то она меня как-то не особо тронула, приходили за мной и раньше, причем с бумагами и гербами, а я до сих пор на своих двоих. Да и не вышло бы у них ничего, практиков у нас тут как грибов в лесу, и все как на подбор, один такой стоит у меня за спиной и от этих слов ничуть не напрягся, значит это не новость и вся опасность позади.

— Ну не устранили же, и даже не попытались толком, — я отколупал от рукава подсохшую серую корку. — Да и зачем устранять, чем не угодил? И почему передумали?

— Камень для нас хлеб, — старший смотрел мимо меня, на оставленный поперек траншеи рог. — Север научится лить сам, кончится серебро. За ним железо, и стену дома держать будет нечем.

Жалобы в этом не набралось и на медяк, таким тоном Корш зачитывает пункты своих инструкций, по порядку и без выражения.

— А ты воин, — заключил старший. — Убивать тебя нет смысла. Знание ты уже отдал другим.

— Не полностью, конечно, ну да ладно, — уточнил я больше для себя, такие вещи лучше не оставлять без поправки. — Только какой из меня воин, я строитель.

— Воин тот, кто носит Силу, — он наконец поднял на меня глаза. — И тот, кто сам ложится на мороз, хотя у него под боком теплый дом.

Силой у них, надо понимать, зовется Основа, тут всё сходится. А вот с жильем получилась накладка, о его существовании я сам узнал только сегодня, не вылезая из траншеи. Но разубеждать гостей я не стал, репутация вещь полезная, пусть и заработана по недоразумению.

Как раз подъехал очередной ольдокрут, и разговор пошел урывками, я внизу с рогом, они наверху.

Возница сдал задом к нижней тумбе, а там край за день истоптали сильнее всего, и черный верхний слой под колесом пополз в траншею, прямо в свежий бетон. Сперва посыпались комки, потом кромка поехала целым куском, и телегу повело набок вместе с полной бочкой.

Возница застыл с вожжами, а широкий южанин уже стоял внизу. Как он туда попал, я не уловил, ни прыжка, никакого шлепка, просто в щели между щитом и стенкой, где только что было пусто, оказался ватник.

Он не проронил ни слова, выдернул из кучи обрезков доску, прижал ее плашмя к осыпающейся кромке и навалился сверху собственной спиной, а ногами уперся в подпорку. С колесом над головой и землей за воротом он стоял со скучающим лицом.

— Лей! — крикнул я вознице, пока тот не надумал дергать лошадь.

Раствор пошел в тумбу, я загнал следом рог, а южанин так и держал берег на себе.

Когда желоб опустел, он отлепился от доски и забрал у новенького лопату, тот и пикнуть не успел. В несколько движений срезал рыхлое ступенькой, до плотной рыжей глины, сверху легла плаха, колесо встало на нее, и ольдокрут выровнялся.

Третий южанин тем временем присел над опалубкой и впервые вынул ладонь из рукава. Земляной ком он выгреб из бетона голой пятерней и отбросил на отвал, а всё, что натекло мимо щитов, горстями закидал обратно и только потом спрятал пальцы в шубу.

Старший даже не обернулся, он продолжал с того места, где его перебил скрип колес, перечислял, сколько северных стен стоит на южной заливке, и ему, похоже, без разницы, слушают его при этом или вибрируют.

— Мне ехать или он меня сам дотолкает? — поинтересовался возница.

Отзываться никто не стал, и лошадь он, подумав, все-таки тронул.

Я выбрался наверх и сразу пошел смотреть ступеньку. Срез лег по самой границе, где кончается черная земля и начинается глина, и нашел ее южанин не глазами, а лопатой, на ощупь. Третий отличил ком от раствора пальцами, в сумерках и не глядя. Грунт и камень эти люди читают руками, а стоять в стороне, когда рядом льют, попросту не умеют, это видно сразу. Готовая бригада, к тому же сама пришла, да еще в количестве трех штук.

— А чего переживаете? — я повернулся к старшему, благо он как раз добрался рассказом до столицы. — Ну не будете монополистами на рынке бетона, ну и ладно. Лейте больше, можете даже не только бетон, вы же не безрукие. Беритесь за больший спектр работ. Вон, у нас рук не хватает постоянно, можем пристроить, и платим тоже неплохо.

На «монополистах» южане переглянулись, слово прошло мимо всех троих, хотя суть, судя по лицам, они ухватили. Не понял его, впрочем, никто, новенький в траншее опять шепотом выяснял у рослого, обругали сейчас гостей или похвалили.

— Я просто копал, а мне заплатили как за заливку, точно не меньше, — широкий отряхнул ладони. — Хорошо с человекоднями придумали.

Копал он, стало быть, уже у нас, пока мы ходили на север, и рассчитали его наравне со всеми. Об этом я тоже узнаю последним, но сегодня мне не привыкать.

— Урдах, — он ткнул себя пальцем в грудь.

— Завтра с утра приходите, всё покажу, расскажу, — пообещал я сразу троим.

— А можно сегодня только один вопрос? — старший шагнул к самому краю, и слова теперь подбирал дольше прежнего. — Мы видели вспышку на севере, и деревенские говорят, что это какой-то твой суп.

Мужики в траншее разом перестали шуршать лопатами и прислушались.

— У нас на юге постоянно нападают, и не только на горе, из пустыни лезут орды Диких, — продолжил он, так и не дождавшись от меня ни слова. — Это всем известно, ни для кого не тайна, но справляться с ними становится всё сложнее, и такая вспышка с грохотом могла бы помочь, спасти жизни наших людей.

— Вот тут уж извините, — отрезал я. — Я готов многое рассказать, но не про суп.

Камень, как его ни лей, только строит, а мое варево умеет одно, рушить, и в чьих руках оно окажется через год, отсюда не разглядеть. Так что кирпич и бетон пусть забирают хоть возами, а вот способы разрушения и уничтожения… Тут уж, пожалуй, останусь пока единственным и неповторимым.

Староста за спиной шумно выдохнул, а южане приняли отказ молча и, насколько я научился читать эти лица, без обиды. Главный из них коротко наклонил голову, и все трое пошли по берегу обратно, тем же порядком. Староста же отправился с ними, так ничего и не добавив.

Пока говорили, свечерело, последний ольдокрут ушел в нижнюю тумбу, и до метки ее довели уже в сумерках. Рослый срезал верх правилом, ленту мы накрыли рогожей, ночи пошли с изморозью, и на этом рог я заглушил и вылез из траншеи, а дальше остается только отдыхать.

В баке у меня к этому часу пусто, жужжалка с самого утра работала на мне одном, и линия за весь день не потратила на нас ни капли.

К бараку я пошел через южный туннель, по лужам, лаптям после такой смены все равно терять нечего. В голове крутилось, чего не хватает моему временному жилищу и что туда успели добавить за меня, причем слово «мое» выговаривается уже без запинки.

Внутри светло, волосян уже обжился на стене, ведро над ним подвешено повыше, тряпка перекинута через край, с хвоста срывается капля, и мох под жильцом влажный, но не хлюпает, всё как я просил. На столе стоит укутанный в полотенце горшок с кашей, и бок у него еще теплый, Корш свое слово держит.

Кашу я съел стоя, благо ложка лежала тут же, и уже с полным брюхом огляделся как следует. На лавке высится стопка одежды, и рубаха оттуда, если приложить ее к плечам, садится точно по мне, мерку, получается, сняли без моего участия, и лучше не выяснять, когда. Хотя логично, пряхи-то меня измерили вдоль и поперек во время нашей последней беседы. Сверху лежит новый ватник, борта у него мягкие и гнутся без хруста.

Придраться тоже нашлось к чему, печка стоит холодная, а всё добро от штанов до мисок сложено одной стопкой, и ковш, разумеется, в самом низу. Третья претензия лежит поперек моей кровати и храпит.

Сундуки в углу закрыты, но на крышке ближнего подсыхает круглый след пятака, так что козинаки сегодня без внимания не остались.

Начал я с печки, дрова возле нее сложили еще строители, тяга оказалась хорошая, загудело с первой лучины, и вскоре по бараку потянуло теплом. Потом снял с кровати шкуру потолще, мне и оставшихся хватит, и расстелил на полу, поближе к огню. Тележка приоткрыла один глаз и проследила за мной без всякого интереса.