Или к тарханам бежать? Говорили люди, что кожей она смугла и волосом черна, как проклятые степняки, невесть от кого ее мать-то прижила. А от родимой одна память – оберег на шее.

На цепочке тонкой, легкий, вроде из серебра, а вроде и нет. Серебреник княжий, Ходько Влас, так и не сумел определить, что за металл – может, и небесное железо. Оберег тот был не простой, не солнечное колесо або лунница, а в форме цветка. Только какого? Не луговой, не лесной, колокольчик али ромашка, незнамый в этих краях. Инок Диодор, учитель княжичев, поглядел-поглядел да и сказал: «Роза это, гюлистанский цвет. В Бизантиуме тоже розы водятся, но кованые, а не из нитей плетеные». Откуда у мамки роза из Гюлистана? Не узнать теперь.

– На, бестолковая, делом займись, – прошипела стряпуха и ткнула чуть не в нос приемной дочери забитую птицу. – Ощипи утку, да чтобы не пропало ни перышка, ни пушинки. Будет пуховой матрас для княжича с молодой княгиней.

И ухмыльнулась так, что вот бы и врезать. Дубравка сжала кулаки, глянула в мертвый утиный глаз – и не стала, конечно. Пошла на крыльцо ощипывать, чтобы в харю стряпухину противную не смотреть и ненароком не плюнуть.

Весь двор был заставлен подводами. Еще бы, княжья помолвка – не барсук чихнул. Странно только, что сам старый полесский князь Верегут не явился. Захворал, может? Зато сколько добра за невестой прислал, три дня и три ночи разгружать. Права Богуслава, хоть и зла, а права – куда Дубравке до княжеского сына? Приблуда нищая, вот она кто, не лучше беглых берендеев. Хуже, те хоть лицом и волосом светлы, княжичу родня. И никому нет дела до того, что любит Мирослава какая-то там чернавка, с малых лет любит. Так бы к сердцу и прижала, от любой беды оберегла братца молочного. Да как убережешь?

Столы в большой гриднице были расставлены покоем. За верхним столом – князь Стояр в кресле резном, одесную от него княжич, ошую на простой лавке – воевода Добромысл. На князе кафтан из бизантийского аксамита, соболем подбитый, широкий кожаный пояс, кудри темные спадают на лоб из-под горлатой шапки. Мирослава облачили в красную рубаху, в богатые парчовые порты, на голове – тафья, в глазах тоска. По правую руку стол с боярами да наилучшими из гридней, по левую – женский стол, там невеста с боярынями своими, свахами да дру́жками. У порога скучали скоморохи, гусляры и плясцы, ждали своего часа и жадно пялились на угощение.

Стол роскошный ломился от яств. Тут тебе и хлебы, и поросята жареные, и всякая дичина, и утки, и куры, и лебеди, рыба речная, в корчагах ставленный мед, а вино редкое, бизантийское, – в глиняных горшках, по прозванию амфоры. Ключник носатый, Ерофим, управлял чашником, да десятком отроков, да поварятами, что из кухни таскали блюда, чтобы стол не опустевал, чтобы всем были вино и мед налиты. В стенных кольцах горели пучки лучин, на столах – восковые свечи. Светло, как днем, блики скачут по доспехам, мечам и щитам, что на стенах развешены.

Всего этого Мирослав, считай, и не видел. Не ел, не пил, в кубок пустой пялился. Единственное утешение – не свадьба это. Не свадебный пока пир, лишь помолвка. Свадьбу по обычаю справят, после Радогощи, а пока – только колечко невесте на палец надеть, милой своей назвать. Милой. Вон расселась вежа, надо всеми за своим столом возвышается. На голове все тот же венец двухпудовый жемчужный, а выю не гнет. Тоже ничего не ест, не пьет, лицо густым покрывалом завешено, но чуял княжич – Бетула из-под покрывала на него так и зыркает. Дру́жки ее, родня и свойственницы, тоже отчего-то казались невеселыми. Будто не под венец кровиночку свою провожали, а в ледяной омут.

Значило ли это, гадал Мирослав, что княжна полесская сама такому браку не рада? А если поговорить с ней, уломать – вдруг откажется? Она-то жениха на три года постарше, может, есть у нее уже друг сердечный? А почему бы и нет, из вильнических князей? Те галантные, в железных доспехах, девкам руки, говорят, целуют и на колени перед ними так и норовят пасть, и на бизантийский манер сражаются за сердце дамы своей на турнирах. А мы тут попроще, поплоше, нам что – лаптем щи из жбана хлебать, хлебной корочкой заедать. Может, не пойдет за него?

– Чего нос повесил? – шепнули в левое ухо.

Скосил глаз, и точно – там Дубравка стоит с ковшом, как бы мед ему в кубок подливает. Опять парнем вырядилась, непутевая, смешалась с поварятами да отроками. Косы под шапку убрала, мальчишка и мальчишка.

– Али невеста не люба?

Смеется, потешается. Шугануть бы ее как следует, да князь-отец заметит. И так отец суровый думает, что между ними приязнь, и отнюдь не братская и не сестринская. Шикнул было, да все заглушили заздравные речи. Поднял чашу свою воевода Добромысл, бороду вперед выставил и как гаркнет:

– Пью за княжича и его суженую! Пусть живут в любви и согласии, как голубь с голубкой. Пусть дом их будет полной чашей, как чаша сия, а дети крепкими растут и здоровыми! Пусть крепок будет союз их, как сталь, и светел, как кольцо из чистого золота!

Гости загомонили, а княжич похолодел – то было знаком. Как тостования поутихли, воздвигся со своего места сам князь Стояр, руку поднял. На ладони его поблескивало кольцо золотое с червленым яхонтом, на устах – улыбка, а в глазах холод лютый.

– Сын мой! – возгласил он, глядя сверху вниз на юного княжича. – Ныне день великий – день твоего сговора. Ты избрал себе суженую, и мы, старики, благословили сей союз.

Гости снова загомонили, однако князь вскинул длань – не окончил, мол, речь.

– Но слова и рукобитье, – продолжил он, – надо скрепить знаком верным. Как это кольцо не имеет начала и конца, так и любовь ваша да не знает края. Возьми же сей сговорной перстень и надень на десницу своей невесты. Пусть будет он ей залогом твоей верности и нашим княжеским словом, что отныне она – твоя суженая и будущая княгиня. А вы, гости честные, будьте свидетелями сему!

В наступившей тишине Мирослав услышал, как льется тонкой струей из братины мед на пол, и не надо было оборачиваться, чтобы понять, – братина та у Дубравки в руках. Вот неуклюжая! Девка, однако, быстро спохватилась, отступила за спины служек-отроков. Княжич встал медленно, словно выдирался из цепких пальцев зимы, а на шее – ярмо тяжкое. Неохотно принял кольцо из отцовской руки и пошел под общими взглядами к невестиному столу. Та, вежа немыслимая, уже воздвиглась ему навстречу, протянула десницу в широком рукаве, отставила палец безымянный. Верно, на шуйцу наденет после свадьбы, когда десница обручальным кольцом украсится. Таков их, древочарский, обычай.

«Откуда она знает? – подумал княжич, передвигая ноги деревянные. – Мамки, что ли, наплели, или Добромысл наш порядок поведал?»

Он смотрел на пальцы княжны полесской Бетулы, смотрел и не понимал, что не так. Худые пальцы, смуглые какие-то, и рука будто вовсе не женская, и тут его пробрало – ногти то, длинные, прямо не ногти, а когти, золотой краской измазаны! Вовеки такого не было, чтобы мужики али бабы словенские ногти себе краской размалевывали, зато у другого племени это было очень в ходу. У проклятых тарханов!

Княжич встал как вкопанный, так и замер с кольцом в руке. А по гриднице разнесся тихий смех.

– Что же ты замер, женишок? Не хочешь своей суженой колечко на палец надеть? Может, не дорос еще?

Мирослав как стоял, так и продолжил стоять, дурак-дураком. Он слышал крики и лязг мечей, доносившиеся из-за дверей гридницы. Видел, как двери распахнулись, и в палаты вломились темнокожие люди в халатах, в стеганых и пластинчатых доспехах, в шеломах, с кривыми саблями и луками. Засвистели стрелы. Княжеские гридни, не успев и взяться за оружие, попадали, где сидели, некоторые так и не выпустив из рук пиршественных чаш. Кровь смешалась с заморским вином. Время словно замерло, как замер сам княжич.

Вот Добромысл вскакивает с лавки своей, и в руках у него почему-то сабля, и сабля эта острием прижимается к горлу князя. Вот верные сподручники его, Жар да Борислав, срывают со стены мечи и бьют ими княжеских дружинников. Дру́жки невесты разбегаются, прячутся под столы, но без криков, без суеты, словно так и было сговорено. А сама невеста сбрасывает плат и епанчу свою, а под епанчой не сорочка и не понева, серебром шитая, а легкий пластинчатый доспех поверх черной ткани халата. Лицо невесты – не невесты темное, тонкое, острое, на лбу и по щекам до подбородка узоры черные с золотом, прямо на коже набитые, вьются. Брови насмешливо вскинуты, под ними глаза раскосые, длинные, нечеловеческие, и горят чистым золотом. Не бывает у людей таких глаз, словно все драгоценные перстни мира сплавили в одном котле. Смоляные волосы собраны на макушке в высокий хвост, на прихотливо изогнутых губах усмешка.