Увидела она богумиловского волхва, улыбнулась.

– Как ты жил без меня все эти годы, Лель? – спросила, отведя старика в сторону.

– Ждал я тебя, государыня моя, – ответил ей волхв. – Ждал, когда придешь и одаришь меня ледяным поцелуем. А ты все не шла и не шла.

– А к чему это мне? – рассмеялась Жива-Зимница. – Не хочу я тебя целовать, старик! Люб мне муж мой, возжег он в сердце моем жаркое любовное пламя. А ты так и умрешь никому не нужным и одиноким, ученик волхва, не отважившийся открыть свое сердце для любви.

И, смеясь, отошла она к мужу своему, оставив Леля стоять безгласным.

Много лет с тех пор прошло. Там, где стояли села, выросли леса, а на месте шумевших в те годы священных рощ пролегли дороги и раскинулись поля. Но, говорят, так и не помер Лель. Все ходит и ходит он в лес, на заросший травой холм, и играет на свирели зверям и птицам, и ждет, все ждет, когда смилуется над ним богиня Жива и одарит его смертным поцелуем.

– Я не поняла твою сказку, – тихо говорит Велеслава, кутаясь в соболью шубу. – Что же случилось с селом, жители которого обрекли Зимницу на смерть? И почему остался предатель-Лель безнаказанным да еще и получил дар бессмертия? А если потомки князя Мизгиря и Зимницы несут в себе божественную кровь, почему они не бессмертны, и почему древочары не помогли нам в войне с тарханами?

Старая нянюшка все вяжет, накидывает петлю за петлей, потряхивая головой.

– Богумилово-то вымерло уж полсотни лет как, не рождалось там здоровых деток. Видно, все же прокляла их Зимница. Что касаемо Леля… думаешь, вечная жизнь была для него даром?

– Я не знаю, няня. Скажи хотя бы – хорошо или плохо кончилась твоя сказка?

Марлуша поднимает голову, чтобы ответить своей княжне, но тут снаружи доносятся конское ржание и человеческие крики. Похоже, гридни, сопровождавшие возок, наткнулись на что-то на лесной дороге. Мечется в оконце факельный свет.

– Ах, – выдыхает княжна, когда полог откидывается, и свет обрисовывает незваного ночного гостя.

А нянюшка незаметно вкладывает княжне в ладонь костяную спицу.

– Вот батька дал имечко.

Княжич Мирослав досадливо поморщился, потирая свежий синяк на плече.

– У предков – Лютомир, Ярослав, Бронесвят да Мизгирь, хитрость и сила, а у меня что?

– А у тебя мир, – ухмыльнулась Дубравка. – Мир нам сейчас нужнее.

– Легко тебе говорить. Ты – не княжна.

– Благодарствую, что напомнил.

Девица отбросила увесистый деревянный клинок, оставивший тот самый след на плече молочного брата, и повалилась спиной в сено. Взметнулись сухие травинки, Мирослав тут же расчихался. Слаб был здравием, вот отец его и щадил, не ставил супротив могучих гридней, сам уроки мечного боя давал. А с отцом родным как подерешься? Хоть сестренка молочная не миловала, уж приласкает дрючком так приласкает. Бой пускай и потешный, а ходишь потом весь в синяках. Но Мирослав не жаловался – не дай Велес, батя узнает, вообще из терема не выпустит.

Сейчас вон на сеновале прятались над княжеской конюшней. Внизу вздыхали кони. Тесно им было, и во всем подворье, да что там – во всем Беловодье в последние месяцы было тесно.

– Спасу нет от беженцев, – вслух заметил княжич, присаживаясь рядом с Дубравкой.

Та приподнялась на локтях, нахмурилась. На ней были рубаха да мужские портки, самое оно для потешного боя, а так, если честно, плюнуть охота. Девка тоща и похожа на парня, да ладно бы доброго древочара. Нет, волосом темна, лицом смугла, черты лица вроде и тонкие, а чужие. И волосы заплетает не в добрую косу або две, как здешние девицы да жены, а во много-много мелких. Мирослав привык, а другие шептались за спиной – чужачка, приблуда.

Пятнадесят лет назад нашли ее в старой перуновой роще. То есть, конечно, не саму ее – девка-то едва народилась, мамку ее с младенем нашли. Забрела нищенка в рощу, да и померла там, прямо у расколотого молнией перунова дуба, рудой истекла. Вот и назвали сиротинку без затей, Дубравкой. О ту пору как раз и княгиня Милава разродилась, да молоком слаба была. А у стряпухи княжеской, Богуславы, ребеночек уродился мертвый, а молока в титьках что у коровы в вымени, три дня не доенной. Отдали стряпухе княжеского сынка на кормление, заодно и сиротку Дубравку пристроили. Так они и стали молочными сестрой да братцем. Как Дубравка подросла, пыталась ее Богуслава к кухарскому делу пристроить, а девчонке знай бы по деревьям лазать, яблоки в княжеском саду рвать да с мальчишками из дворни на дрючках рубиться. А брат ее княжич был тихий да мирный, лицом узок, аки чужеземный инок, волосом бел, одним словом – Мирослав. Удружили имечком. Все это, конечно, еще в Велеяре было, до того как перенесли стольный град за реку Белую, в Беловодье – подальше от тарханских орд, наступающих с восхода.

– Они не просто так бегут, – сдув темную прядь с лица, с укором сказала Дубравка. – Столицу их пожгли, земли разорили злые тарханы, куда им деваться?

Тут Мирослав некстати вспомнил, что сестрица молочная и сама чужачка, как ей не стоять за чужаков? Хоть и не чужие берендеи, а родовичи, кровная родня. Стрыйчичи, считай, им, древочарам, и войн между ними уж давненько не было, с тех самых пор, как обженились дочка князя Мизгиря, славная Люболика, с молодым тогдашним Берендеем.

– А правду бабы шепчутся, – быстро перевел разговор Мирослав, – что княжна молодшая у берендеев, Велеслава, обернулась демоницей костяной и так в брачную ночь царевича Барласа когтями отделала, что тот уже двое лет как к нам путь забыл?

Дубрава запустила травинку в рот, куснула. Зубы у нее были белые и крупные, ну точно как у парня.

– Говорят, сподобила ее на то сама Морана, – раздумчиво ответила девица. – Нянькой ее прикинулась, заворожила, закляла. Только не так уж она Барласу и повредила, раз он после этого до самого Ярограда дошел и огню его и все села окрестные предал. И по нашим землям прошелся, лишь река Белая его войско и остановила, потому что разлилась в ту весну рано и больно широко.

– Слава Велесу, – тихо добавил Мирослав.

И сестрица его вторила: «Слава Велесу».

Всему подземному миру Велес господин – и над водами, и над корнями земными, и над скотом, и над чарами навьими, Моране грозной супруг. Берендеи кликали его Чернобогом и опасались, не чтили достойно, за что и поплатились. Отошли их земли Черному Эрлику, тарханскому владыке Подмирья. А нынешнему князю древочаров, Стояру, жрецы Велеса ясно рекли: отступи за реку, в Беловодье, и народ, и себя спасешь. Что же, Велеяр сгинул в огне, а люди спаслись, еще и беженцев-берендеев у себя приютили во главе с несчастливым их князем. Да и откуда счастью взяться? Сыновей и старших дочерей в полон угнали, народ побили, города пожгли, а младшая дочка, любимая, так и вообще невесть какой нечистью мыкается, если не изловили ее еще сильные эрликовы слуги-шаманы. Все оттого, что не клали поклонов земных могучей чете, жертвенных даров не несли, молились все больше солнечному богу Яриле. Сильно помог им Ярила в тот злосчастный год…

Другие шептались, что надобно возродить былую веру в Перуна, доставшуюся от предков. Бог воинов, грозовой бог, глядишь, и поразит тарханов и нечестивого их нойона-царевича стрелами огненными. Да только ушел Перун. Сто али двести лет назад ушел, опустела его роща, поредела листва на расколотом дубе, и тихо стало на высоких его капищах. Говорили, отправился он на закат: то ли в древний Бизантиум, сражаться с Незримым, то ли вообще подался за Последнее Море, в чужие земли, на кораблях с полосатыми парусами и ярым соколом. Сто лет и боле не видали грозового бога в этих краях. Вернется ли? Да и не по чину ему с богами Подмирья тягаться, то их навьи тайные дела, их битва.

– И пока побеждает Эрлик, – проворчал княжич вполголоса, за что и получил тычок в бок крепким сестриным кулаком.

– Не каркай! – сердито молвила Дубравка.