Отворачивается она к окошку, затянутому бычьим пузырем, да что за окошком тем видать – только смутные тени конных, что санный поезд сопровождают, да размытый свет факелов. Ни земли, ни неба, ни леса, ни жилья человеческого, лишь снег, мороз и путь бесконечный, до самого тарханского стана.

– Вот бы сейчас жил тот воевода Мизгирь, – вздыхает княжна. – Он бы сразился с немилым Барласом и землю нашу спас.

Марлуша в ответ только хмыкает. Стучат костяные спицы – вяжет она топотушки малые для будущих чад своей княжны.

– Барлас не просто чернокнижник и нелюдь, – тихо говорит она. – Он удалой хоробр, покоривший Гюлистан и поднебесное царство Цинь. Сама госпожа наша Морана склонила перед ним главу, пропустила глубоко в земли берендеевы. Не справился бы твой Мизгирь, да и умом он особым не отличался, хоть сердцем был яр.

Княжна оборачивается к ней.

– Почему, нянюшка?

– А вот послушай…

Плакала душа Леля, как плакала его свирель, а что поделать? Землю родную спасать надо, народ выручать. Зимница привыкла другу светлокудрому верить, да и мог ли обмануть ее, невинную девицу, ученик волхва? Пошла она с ним в чащу, на заветный холм, о дурном не помыслив.

Завел ее Лель к священному древу, а там уже стражники берендеевы дожидаются. Примотали они красавицу конскими жилами к колючей, мохнатой елке, к ногам ее приношение кровавое положили и ушли. А Лель не мог уйти, но не мог и на глаза показаться. Запрятался в ельнике, сидит и выжидает – когда Карачун-мороз за девицей пожалует? Светят с небес ледяные зимние звезды, такие яркие, что видно почти как днем, да скалится щербатая половинка луны. А Карачун не торопится, в чаще уже и волки воют, чуют свежую кровь. Вот уже и глаза их зеленые замерцали среди ветвей. Вот уже выступили на поляну горбатые тени…

Заплакал Лель и на свирели своей заиграл – пусть сначала его волки сожрут. Только что за диво? От священной ели свет на поляну разливается, и исходит тот свет от подруги его, от сиротки Зимницы! Выбежал Лель на снег и глядит: путы с рук Зимницы плетьми вьюнка спадают, а теля жертвенное, что в снегу перед ней лежало, вскакивает на ножки.

Тут Лель бухнулся на колени в снег и спрашивает:

– Кто же ты такая на самом деле, великая богиня?

А та отвечает:

– Звать меня Жива, я дочь Лады и мороза свирепого, Карачуна. Поспорили как-то отец мой и мать. Мать говорила, что люди добры и в сердцах их живет любовь, а отец – что сердца их, как лед, холодны. Мать ему не уступала, и совсем осерчал Карачун. Решил со злости заморозить весь мир, и тогда Лада сказала: «Не делай так, муж мой. Отправим мы к ним нашу дочь, Живу. Сердце ее пока молодо и не знает любви. Если сумеет человек разжечь в ее сердце огонь, тогда я права, а если нет, если погубят ее люди – значит, твоя правда».

– Что же это за родители, – воскликнул Лель, – которые дочерью своей готовы пожертвовать ради спора?

Усмехнулась Жива-Зимница.

– Знай же, ученик волхва, что не могу я умереть – каждой весной оживаю, хоть закопай меня в землю, хоть вморозь в самый крепкий лед. Однако убедилась я, что люди злы и корыстны. Сделаю так, как вы хотите, – отправлюсь в стан Мизгиря, и поцелую его, и превратится сердце его в кусок хладного льда, и сгинет Мизгирь. Но и ты, Лель, помни наш уговор. Коли не сожгут село ваше древочары, я вернусь в Богумилово и тогда поцелую тебя. Согласен ли пожертвовать жизнью своей молодой?

Склонил Лель кудрявую голову. Уж и так не чаял он выбраться из леса, и кручина его глодала, что заманил Зимницу на смерть. Как не согласиться, если спасет он тем народ берендеев? Лишь одно печалило его. Победил в споре Карачун, а Лада проиграла. Не нашла Зимница-Жива в людях добра, только смертный холод.

– Но как же так? – возмущается княжна Велеслава. – Ведь не своей волей повел он девицу в лес? И готов был жизнью пожертвовать, чтобы народ берендеев спасти. Разве он плохой человек?

– Ох ты ж, донюшка моя. Плохой ли человек отец твой, нынешний князь Берендей, что отправил тебя царевичу Барласу как часть оброка? Плох ли был и Мизгирь, по приказу господина своего воевавший с соседями, что ему зла не сделали?

Хмурится Велеслава, кусает губы.

– Это все навица, – наконец восклицает она. – Это она и нечестивая ее богиня Морана придумали. И злой Карачун, что хотел людей заморозить!

– Значит ли это, – спрашивает няня, переставая на миг стучать спицами, – что только злые люди злы и делают зло, а добрые всегда добры?

– Да, так, – кивает ее княжна.

– А вот если царевич Барлас полюбит тебя всей душой, красна девица, – тихо говорит няня, – и откроет тебе свое сердце, как Мизгирь Зимнице, и пустит внутрь – а ты ударишь его прямо в сердце ножом, добро ты совершишь или зло?

Велеслава отшатывается и со страхом глядит на нянюшку.

– У меня и ножа нет, – жалобно говорит она, прижимая ледяные пальцы к горящим щекам.

– А нож и не надобен. Достаточно костяной спицы. Вот сюда, в подбородь, в мякоть.

Няня приподнимает голову и показывает на собственную нижнюю челюсть с отвисшими складками кожи.

– Или вот сюда, в потылицу.

Марлуша снимает платок, и черные с серебром косы ее, как змеи, падают на грудь, и кажется молодой княжне, что не нянька старая перед ней сидит, а проклятая навица и, кабы не самолично, злая богиня Морана.

– Нет! – Велеслава мотает головой. – Нет! Расскажи мне, чем кончилась сказка, нянюшка!

Марлуша смотрит на нее какое-то время глазами, темными, как само Подмирье, а потом повязывает обратно платок и вновь начинает стучать спицами. Мерно, неторопливо течет ее сказ.

Как обещала Жива-Зимница, так и сделала. Явилась она пред очи воеводы Мизгиря, прекрасная и холодная, и возгорелось в сердце Мизгиря пламя. Бросил он к ее ногам все богатства свои: и куньи и собольи меха, и драгоценные кубки, и серебро, и злато, и даже меч свой славный.

– Все сделаю для тебя, краса, – воскликнул Мизгирь, – лишь стань моей.

– Хорошо же, – улыбнувшись, ответила дева, – стану я твоей, если ты убьешь князя своего, Лютовита, и вместо него на престол древочаров воссядешь.

Так и свершилось. Развернул свое войско Мизгирь из-под самого Богумилова, огнем и мечом прошелся по собственным землям, вплоть до стольного града древочаров, Велеяра, и отрубил голову молодому князю Лютовиту, и сам воссел на престол. Стали они править с Зимницею. А Лель в Богумилово все ждал. Ждал, когда придет по его душу Ледяная Дева и одарит его смертным поцелуем.

Шли годы, лето сменяло зиму, и снова приходила зима. В урочный час умер старый волхв, и Лель занял его место. А дева все не приходила. Слухи неслись по всей земле, что славным князем стал Мизгирь, что правление его справедливое и мудрое, что расширил он пределы земель своих на закате аж до Бель-реки, и притихли на востоке свирепые тарханы, и гривцы на севере перестали разорять мирные селения. Шептали также, что мало в том воли княжьей, и что правит всем его молодая да пригожая жена.

Годы шли. Совсем состарился Лель. Время согнуло спину его, глаза стали плохо видеть, слух ослаб – но продолжал он ходить в лес, на тот холмик, где так часто играл подруге своей Зимнице на сопелке-свирели, и прислушивались к нему звери из чащи, и даже кикиморы болотные внимали его игре. Сменилось в Ярограде уж два не то три Берендея, когда явилось из Велеяра посольство. Желал князь Мизгирь выдать младшую дочь свою, Люболику, за сына нынешнего князя, чтобы укрепить союз между их землями. Да вот незадача – прихворнул верховный волхв берендеев, не мог совершить обряд, и послали тогда за волхвом из ближайшего поселения.

Явился Лель в стольный град. Пришел, стуча посохом, в княжеский терем. Узрел он посольство древочарово, во главе которого был сам князь Мизгирь. Состарился князь, как и сам Лель, но стан его остался прям, плечи широки, и лишь тронула смоляные пряди седина. А рядом с ним стояла княгиня Жива – все такая же юная, все такая же светлая лицом.