– Что, женишок, не по нраву пришлась тебе невеста? Вот и мне твоя Велеслава не очень глянулась, да что поделать…

В голосе его слышались шелест песка и пение тетивы, чужой голос, слова вроде все понятные, а все равно – чуждые.

– На колени! – заорал между тем воевода Добромысл, продолжая грозить своему князю тарханской саблей. – На колени перед владыкой мира, повелителем всех, рожденных на земле и под землей, покорителем Царства Цинь и Гюлистана, избранным Эрлика-Губителя, великим царевичем Барласом!

– Как ты можешь, изменник, – прохрипел князь Стояр.

По горлу его уже струйка крови текла – порезала тарханская сталь кожу на шее.

– Народ свой предал, князя предал своего. Сам на колени, мразь!

Доброслав ухмыльнулся, широко, так что густая борода на две стороны разъехалась.

– А кто тебя сюда звал, князь? Ты беду на нас накликал. Ты приютил нечестивого Берендея, привел его в Беловодье. Что же мне, ждать, пока тумены доблестного Барласа реку перейдут и всех людей моих, как овец, перережут, а город пожгут? Не я, а ты предал народ наш, Стояр! Не я, а ты приволок сюда колдуна, что дочку свою в нежить превратил и науськал на царевича, да славится его имя от первого до последнего моря!

– А полесичи? – тихо проговорил Стояр.

– Полесичи, – ответил ему тарханский нойон, что так долго прикидывался невестой, – оказались умнее тебя, как и твой воевода. Бетула уже два месяца как украсила мой цветник. Видишь, и одеждой своей поделилась для моего представления. Она куда горячей и сговорчивей вашей демоницы, хоть и та меня изрядно повеселила. Что касается Верегута, он снабдил меня сундуками и повозками, чтобы провезти в твой дворец моих воинов. Сдавайся, кнез. Хотя можешь и не сдаваться, мне все равно…

Мирослав, все еще недвижный, аки столп, не успел ничего понять, а царевич Барлас уже схватил его за руку, перебросил через стол, прижал спиной к себе и приставил к горлу кривой нож. Так и стояли теперь отец и сын, друг напротив друга, и у обоих шеи обжигала холодная сталь.

– Мой отец, владыка душ хан Эрлик, отчего-то любит, когда во славу его льется горячая человеческая кровь. Я не разделяю его пристрастий, мне достаточно крови быка или коня, но кто я такой, чтобы обсуждать вкусы Эрлик-хана? – улыбнулся царевич. – Потому вы оба будете принесены ему в жертву этой ночью. А ты, басхаг Добромысл, получишь во владение их улус, когда твои воины приведут ко мне беглого раба Берендея.

Мирослав знал, что должен посмотреть в глаза отцу, но не его он выглядывал в сгрудившейся у противоположных дверей гридницы толпе. Там степняки тарханского нойона поставили на колени отроков, поварят и прочую челядь, отделив их от гридней и кметей. Верно, затем, чтобы оставить в живых, ведь прислужники нужны не только древочарскому князю. И там, среди светлых голов да бледных лиц, горели неистовым огнем черные глаза Дубравки. Как бы девка чего не учудила… Как бы, ведь она может, нет уж, пускай живет, пусть хоть она живет…

За красными дверьми, за которыми уже давно стихли крики и лишь слабо тянуло кровью, требухой и дымом, раздались шаги. Нет. Не шаги. Скрежет. Словно костью или гвоздем железным вели по камню, резкий отвратный звук.

Тарханы заоглядывались, а Мирослав почувствовал, как напряглась рука Барласа у его шеи, как сжались пальцы на рукояти ножа. Царевич тихо зашипел, словно кот речной али ласка, увидевшая змею. За дверьми коротко крикнули на чужом языке, крикнули и забулькали, захрипели рваным горлом. Послышался чавкающий непонятный звук, потом как будто об пол грянулось несколько тел.

А затем в гридницу вступила ОНА.

На первый взгляд – худенькая девица с длинными русыми волосами, почему-то в косы не заплетенными. На первый взгляд… Дубравка сморгнула. Нет, не могло этого быть. Этого. Всего. Быть. Не могло.

Не мог ее княжич вот так, одним днем, стать не ее, а верзилы Бетулы.

Не мог Стояр продать сына за мягкую рухлядь, за красивые кольца, да хоть и за уговор стоять вместе против тарханов.

Не могла невеста Бетула обернуться этим… черным с золотом… как подземный змей Волос.

Не мог верный Добромысл предать князя.

Не могли за мгновение ока полечь могучие гридни.

Не мог змей подземный ухватить ее Мирослава и приставить к тонкой вые его нож.

А пуще всего – не могла она, Дубравка, на это смотреть, не могла пасть на колени от удара степняка и глупо пялиться, как ее милому режут горло, как сулят ему смерть во славу Черного Эрлика.

Нет, должно быть, все случилось не так.

Отринул княжич обручальный перстень.

Смилостивился строгий Стояр, не стал сына неволить.

А если и стал, Бетула кольца не приняла.

А если и приняла, оказалась просто княжной полесской, а не этим, страшным, со взглядом золотым.

А если и был страшный, то схватил Добромысл верный меч, бояре его, Жар да Борислав, тоже за мечи схватились, встала вся княжья дружина да посекла лютых ворогов, так что мясо их три дня и три ночи вороны клевали.

А если и нет, то ринулась она, Дубравка, сорвала со стены светлый клинок, и предателя Добромысла поперек спины – хрясь – и надвое развалила, пусть княжий терем черным делом не поганит.

Но нет.

Вместо этого в гридницу вошла ОНА.

На первый взгляд – худенькая девица с длинными русыми волосами.

В рубахе простой льняной.

На первый взгляд.

Только рукава и перед и подол рубахи отчего-то в крови.

Кровь на пол – кап, кап.

А из рукавов высовываются руки княжны берендеевой, Велеславы.

Почти по полу волочатся.

Потому что не руки то, а лапы длинные, тощие, бледные, костяные.

И вместо пальцев – когти изогнутые, в кровище.

Когти по полу скребут, оставляют царапины долгие, как борозды от сохи во поле по весне.

Скрип-скрип под ногами ее добрые дубовые доски, словно не девка тощая идет по ним, а медведь пробирается, бер, хозяин лесной.

Скрипи-скрипи нога липовая.

– Гляжу, свадьба тут у вас, – говорит княжна Велеслава и главу на шее тонкой поворачивает, только не может человек так шею вывернуть.

И глазищи у нее черные, как подмирная тьма.

Глядит она черными глазищами своими прямо на царевича тарханов, а получается, что и на княжича, которого царевич за горло держит.

– Веселье. А ведь жених-то чужой.

Нечисть распахивает рот и то ли хрипит, то ли давится, то ли смеется.

Земля сыплется у нее из пасти от этого смеха, сырая земля.

– Оба жениха чужие, оба мои. Заберу. Обоих. Мои. Мое. Заберу.

По доскам дубовым иней ползет серебром, лютый холод, так что тела гридней на полу мигом покрываются изморозью.

Дубравку изнутри бьет дрожь, но так застыла она, что и пальцем не пошевелить, рукой не двинуть, ни моргнуть, ни охнуть. Дыхание вырывается изо рта облачками пара, да не только у нее – у всех, и у древочаров, и у полесичей, и у степняков.

Костяная демоница клешни свои вытягивает, когти-пальцы растопырив.

– Ааааа, – стонет Дубравка и сама не замечает, как стонет.

Силится, сжимает в руке матушкин оберег. Острые грани цветка впиваются в ладонь, чуток приходит Дубравка в себя. И видит, как демоница подбирается и прыгает, вытянув костяные лапищи, прямо на Барласа… прямо на Мирослава.

– Нет! – вопит Дубравка, вскакивает с колен, срывает с шеи материнский оберег и выставляет перед собой. – Не дам, нет!

Из оберега рвется свет, золотой, разящий, ярче ярилина пламени, ярче перуновых стрел.

И все, и ничего больше нет, кроме этого разящего света.

Очнулась Дубравка в яме. В том самом порубе с бревенчатым накатом, где держали наилютейших татей, душегубов да насильников. Было тут темно, сыро и зябко даже в жарком серпене. Пол земляной, да еще и руки за спиной спутаны. Над головой лучи ярилины били сквозь деревянную решетку. Все тело болело – видать, от тычков, что ей тарханы поганые навесили. Или нет? Ничего она не помнила, кроме золотого жгучего света.