– Эй, – крикнула девица. – Эй, кто-нибудь!

Кричала, кричала, чуть не охрипла. И мысли все это время грызли тревожные. Что с Мирославом? Что с князем? Неужто пожрала лю́бого костяная демоница? Или, того хуже, как сулил проклятый царевич Барлас, принесли его с отцом в жертву ненасытному Эрлику, богу тарханского Подмирья? Сколько времени прошло с злосчастного пира: день, ночь, два дни? В глотке саднило, пить хотелось ужасно.

– Эй, дайте хотя бы воды!

Когда показалось, что бок примерз к земле сырой, а руки совсем уже онемели и даже не ворочались, решетка поднялась. Сунулся в яму кто-то темный, в плечах широкий, с бородой – видать, не степняк. Из дружинников Добромысла, трусов и предателей?

Сощурилась против света. Так и есть. Гридень ближний Добромыслов, по прозвищу Серьга. Он серьгу большую серебряную в левом ухе носил, оттого, видать, так и прозвали.

– Полно орать! – вызверился. – Хочешь воды? Будет тебе вода.

Сначала Дубравка не поняла, а потом, как опрокинул на нее душегуб полную бадью воды колодезной, ой как поняла.

– Охолони. Вытащу тебя сейчас из ямы, брыкаться не думай. Царевич желает с тобой, козой недоенной, разговаривать.

Она и не брыкалась. Только плюнула в рожу Серьги, заметным шрамом поперек щеки украшенную, за что получила еще два не то три пинка. Сильно, однако, не бил. Проволок через двор, мимо стражей тарханских, что стояли у красных дверей. Дубравка оглядеться хотела, да свет бил в глаза больно. Ясно, что день, что в кучу на дворе тела свалены, и мужские, и несколько бабьих, раздетые все донага и обезображенные. Терем вроде не пожжен, но никого, кроме тарханов и извергов добромысловых, нет кругом. Ни курей, ни гусей, ни прочей птицы, что обычно перед поварней зерно клевала – всех, видать, поели.

Втолкнул ее Серьга в двери гридницы, на пол швырнул и сам на колени бухнулся. Червь позорный.

Дубравка осторожно голову подняла. Столы убрали. Богуслава – вот те раз, жива, карга зловредная – ползала по полу с еще несколькими дворовыми девками, кровь тряпками оттирали. А на княжьем престоле, на резном дубовом кресле, восседал – ну кто бы вы подумали?

Доспеха на нем нынче не было. Была легкая, широкая да долгая рубаха, золотой нитью расшитая, богатый пояс схватывал тонкий, не по-мужски, не по-воински, стан. На ногах шальвары широкие, какие, говаривали, девки срамные бизантийские таскают в их поганых термах. Тьфу и тьфу, плюнуть противно. Чоботы богатые, сафьяновые, в каких полесской невесте на свадьбе выплясывать бы пристало. Только золотые глаза с полуопущенными веками девичьими отнюдь не казались.

– Ну приветствую тебя, воительница, – протянул он все так же нашим – не нашим говором, будто степная трава шелестнула.

В правой руке у царевича был кубок, и туда бы Дубравка тоже с радостью плюнула. Левая, долгопалая, с золотыми ногтями, срам да и только, покоилась на золоченом подручнике кресла.

– Видно, я должен быть тебе благодарен за спасение от костяной ведьмы – хотя с ней бы я и сам управился. Думаю, не меня ты, красавица, спасала.

Дубравка сжала зубы. Руки ей так и не развязали, веревка натерла запястья. Да и что говорить? Спрашивать, где княжич, где князь, что случилось вечор в большой гриднице? Не ответит.

Царевич Барлас подался вперед, как будто вглядываясь в пленницу. Махнул рукой, и Серьга, кланяясь, усочился за дверь. Все чернавки во главе с Богуславой, курицей слепородой, тоже покинули палату.

– Скажи мне лучше, – проговорил тарханский нойон, – где ты эту вещицу взяла?

Только тут Дубравка заметила, что лежит у царевича под левой рукой. Цепочка тонкая, серебром отблескивающая. Родной матушкин оберег! Рванулась вперед, на колени перекатилась, попробовала встать – да куда там, не держали ноги. Обратно набок повалилась.

– Больно ты быстра, – раздумчиво протянул царевич. – Итак. Откуда у тебя гюлистанский амулет?

Отроковица вздрогнула, закусила губу. Гюлистанский? Ну да, вроде Диодор что-то такое сказывал.

– Ты, конечно, на здешних бледных мышей не очень похожа, – продолжал Барлас. – Смуглая, черноволосая… только это не просто древняя вещица из Гюлистана, а боевой амулет пери, дочерей царя джиннов… а пери ты быть никак не можешь.

– Чего это не могу? – вскинула голову пленница.

Шапки ее давно лишили, черные косицы рассыпались по плечам. Чтобы насолить Богуславе зловредной, заплетала их Дубравка не по-здешнему, а так, как видела на молодой княжьей наложнице с юга, Ясмине – не одна, не две косищи, а много-много мелких.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.