Добавила бы, может, и еще, но тут заскрипели большие ворота княжеского терема, загомонили во дворе гридни и кмети и послышались стук копыт и будто бы звон бубенцов.

– Али посольство какое у нас? – растерянно спросил Мирослав.

А Дубравка уже метнулась к краю настила да высунулась из-под нависшей крыши. Мирослав вздохнул, погладил еще раз плечо и на карачках двинулся за ней. Свесился, глянул – и обмер. Значит, не шутил отец, когда сказывал, что сговорил наследника за полесскую княжну, Бетулу, и что заслал уже сватов. Сваты-то, по его словам, три седмицы назад отбыли, а сейчас, поди, возвращались. То-то княжича со второй стражи кликали, искали, а он с сестрой на сеновале прятался, думал, опять бизантийский инок Диодор заставит словеса чужеземные учить.

В красивом лаковом возке, запряженном парой каурых, ехал дядька Добромысл, беловодский воевода, с ним еще двое местных бояр, Жар да Борислав. Следом конные гридни, числом двунадесять, из беловодской дружины. Оно и понятно. Чащи древочаровы и полесские нынче стали опасны, вон сколько беглых берендеев по ним рыщет. И не все помыслами чисты: иные и не прочь ограбить путника, разжиться легкой добычей.

Добромысл и рад был сватом в Полесье укатить. Терем-то нынешний княжий еще недавно ему принадлежал, и подворье воеводино. Тесно тут было двоим хозяевам, старому и новому. Да вроде Добромысл обиды не затаил, понимал, что не прихотью своей князь Стояр перенес столицу.

За первым возком следовал другой, еще покраше.

– Ой, невестушка твоя, голубка прибыла, – прошипела Дубравка и снова ткнула Мирослава локтем в саднящий бок.

– Отвяжись, анчутка, – взбеленился княжич.

Не врал, не врал батя, что все сговорено, и после Радогощи обвенчают молодых. Оно и правильно – с малых лет Мирослав и Велеслава Берендейская были обручены, да только князь Берендей нарок нарушил, отдал дочку тарханскому нойону. Может, через то все невзгоды его и начались. Так-то Мирославу девицу жаль было, но любви к княжне берендеев он никакой не питал. И князь Стояр, кажись, только обрадовался – сын телом хлипок, княжна до того, как в костяную нечисть оборотилась, тоже здоровьем не блистала, что за дети бы у них пошли? Бетула дело другое. Имя хоть и бизантийское, а корни здешние, словенские да чудовьи, станом стройна, ликом бела, девка на загляденье. Косищи как змеи, быка ими удавить можно. Сестрица молочная над княжичем давно хихикала. Такая жена мужа несильного на одну ладонь уложит, другой прихлопнет, аки козявку назойливую.

Вот и нынче: возок полесский, в их звериных и травяных росписях, аж дрогнул, когда княжна Бетула из него ступила. Под руки ее тут же мамки и няньки подхватили и повели. Понева на ней была лазоревая, по подолу серебром расшитая, епанча парчовая, голова под венцом платом укрыта, на венце речного жемчуга пуда два будет – а шла невеста, головы не склонив, и на голову над челядью своей возвышаясь. Лицо, понятно, скрыто под платом, чтобы раньше времени жених не прознал ее красоты да люди недобрые не сглазили.

Сзади катились подводы попроще, с девками сенными ее да с приданым. А приданого много, все больше сундуки, верно, с тканями и мягкой рухлядью. Полесичи шить да вышивать мастера. Значит, батька и вено уже за княжну полесскую отдал, сыну не сказавши…

– Водяной бы ее побрал, – тихо ругнулся княжич.

Сестрица безродная обернулась и хрясь – по губам, не накликай, мол, беды глупым словом. Ну что за день!

– Беги давай, – прошипела Дубравка. – Дворня, небось, тебя уж обыскалась. Надо соколика нашего умыть да нарядить, чоботы с такими подковками подобрать, чтобы ты был не ниже невестушки…

– У-у, моранина дочь, – огрызнулся княжич и полез с сеновала – хотя охотней прятался бы тут хоть месяц, хоть целый год, дожидаясь, пока незваные гости покинут терем.

В покоях князя Стояра пахло дымом, воском и кожей. Светлое дерево стен не покрыто шкурами, как в большой гриднице внизу, а увито красивой резьбой, и столбы посередь комнаты тоже в резьбе. Как полесичи любили разноцветную вышивку, так древочары – выпускать из древесной плоти диковинную листву, животных и птиц. Мирослав провел пальцами по теплому тулову столба. Потемнело древо от времени и копоти свечной, а раньше было – золотое, медвяное. Княжич вздохнул. Мамка, пока жива была, часто сказывала про старину, как поклонялись предки высоким дубравам. Нынче молились больше Велесу, добро топили в проруби али в землю закапывали. Тоже, конечно, дело нужное – а все же хорошо, когда шумит над головой зеленая листва, хорошо…

Князь сидел в своем дубовом кресле и хмурился. Высокое чело его пошло ранними морщинами, а ведь не стар был и волосом еще не сед.

– Опять со своей девкой приблудной куролесничал, – хмуро сказал Стояр. – Пора бы уже и образумиться, отрок. Чай не малое дитя – шестнадесят годков скоро стукнет тебе.

– Отче, не хочу я жениться на Бетуле, – взмолился Мирослав.

«И верно, где я, а где она, вежа полесская».

– Цыц. Не тебе решать.

Встав, князь древочаров подошел к окну и выглянул наружу, где во дворе теснились подводы с богатым приданым.

– Меняешь ты меня на шкуры и скатерти… – прошептал сын.

Думал, не услышит отец – нет, услыхал, развернулся, очами грозно сверкнул.

– Отрок, совсем в тебе ума нет. Как против тарханов стоять будем, если не заключим союз? Берендей решил, что умом больно крепок – мол, нарушит нарок, отдаст дочь за Барласа, и минует их беда. Сам знаешь, что из того вышло. Да и кого мне за тарханского демона сватать, тебя, что ли?

Княжич поежился.

– Встань сюда, погляди.

Парень робко подошел к отцу, выглянул из окна. За частоколом, за тесовыми да соломенными крышами посада блестела лентой баской царевишны река Белая, которую берендеи кликали Белью. К воде клонились ивы да вязы, а сама река обмелела куда как поуже, чем о прошлом и позапрошлом годе.

– Чует сердце, и рекут вещие вороны – поведут на нас тарханы свои войска. Кто встанет рядом с нами на берегу? Князь полесский, Верегут, заключил с вильничами союз. А у вильничей богатые земли, от Полесья и до самого моря. И оружия у них много бизантийского, даже медницы гремучие, что бросают огненные стрелы и ядра. Если встанем плечом к плечу, одной дружиною – мы, да остатки берендеева воинства, да полесичи, да вильничи, – не перейдут тарханы реку, обратно в степи откатятся. Для того нам надобен крепкий союз…

Мирослав оглянулся. На красном столпе висели луки с колчанами, полными стрел, по стенам – мечи да щиты, много битв видавшие на своем веку. Но то было ране. А он-то сам? Годен лишь на затупленных мечах да дрючках сражаться, и стрелок из него – не то что белке в глаз, хозяину лесному в зад не попадет. Только и остается, что на княжнах чужеземных жениться для крепости отцовских союзов.

«Все равно, – подумал он, – хоть ножом меня режь, батюшка, за Бетулу не пойду».

– Али вскружила тебе голову твоя черноглазая? – нежданно хмыкнул отец.

Мирослав затряс головой, только кудри светлые заплясали. Нет, нет – Дубравка ему сестра… или не совсем сестра? Времени подумать отец, понятно, не дал. Парень опомниться не успел, как увесистый подзатыльник чуть не сшиб его с ног.

– Отдашь невесте нынче вечером на пиру кольцо, – сурово проговорил князь Стояр. – Суженой ее назовешь, а если нарушишь нарок – судьба Велеславы медом тебе покажется.

Вот и весь сказ.

В поварне дым стоял коромыслом. Помолвку княжича торопили, к пятой страже накрывали столы в большой гриднице. Жарили мясо, рыбу, пекли пироги. Дубравка, только войдя, тут же схлопотала от Богуславы крепкую затрещину.

– Ты где пропадала, анчутка непутевая? – взвилась стряпуха. – Ишь, опять в портки вырядилась, моранино отродье. Лишь бы гузном своим перед княжичем крутить, а дела делать – нет, слишком ручки у нас белы.

Богуслава, хоть и вскормила ее, сурова была к приемной дочери. Помнила, что прикладывала к сосцам не родное чадо, что родное в сырой земле давно упокоилось, в черной Нави с навьими детьми хороводы водит. Дубравка давно это знала. Своя, а чужая, оттого и пряталась то на верхушке старой липы, то на сеновале, а порой думала вообще из селения уйти. Только куда она пойдет? В перунову бывшую рощу плакать на маминой могилке? «Ой земля ты черная, ой могила темная, предо мною расступись, матушка, ко мне явись». А если и вправду явится демоном костяным, служанкой холодной Мораны?