Сбежала. Беги, маленькая девочка. Беги, пока можешь. Потому что я уже иду по твоему следу.

Я повернулся к Стефании. Возбуждение никуда не исчезло, а внутри всё ещё клокотала ярость. Я снова схватил её за волосы, заставил сильнее прогнуться и резко вошёл в неё.

Закрыв глаза, я представлял совсем другую женщину.

Подо мной была Стефания, но в мыслях я разрывал в клочья лиловое платье. Слышал не стоны законной жены, а испуганное, сбивчивое дыхание Мии. Видел её расширенные от потрясения глаза, приоткрытые губы, тонкое тело.

Из моей груди вырвался глухой рык. Я кончил в Стефанию несколькими резкими толчками, но даже в этот момент думал только о её дочери.

Стефания бессильно обмякла подо мной – измученная, но довольная.

– Это было… невероятно, любимый… – прошептала она и попыталась прижаться ко мне, словно после всей этой грубости всё ещё рассчитывала получить ласку.

Она потянулась за поцелуем.

Я перехватил её руку и холодно отстранился. Возбуждение уже исчезло, оставив после себя лишь равнодушие.

– Хватит, – бросил я.

Я встал с кровати, даже не глядя на нее. Мое тело быстро остывало. Я чувствовал себя так, будто только что воспользовался услугами дешевой шлюхи в портовом борделе Неаполя. Никакой близости. Только физиология.

Я натянул брюки, застегнул ремень. Стефания смотрела на меня с непониманием, натягивая на себя простыню, пытаясь скрыть красные следы на теле.

– Рафаэль? Ты не останешься?

Я взял пачку сигарет с тумбочки.

– Нет. Мне нужно работать.

Я подошел к двери, но перед тем как выйти, обернулся. Я посмотрел на нее – растрепанную, с размазанной помадой, стоящую на коленях среди скомканных простыней.

– Приведи себя в порядок, – приказал я тем же равнодушным тоном, каким отдают распоряжения уборщице. – И постель тоже. Здесь воняет потом и сексом. Я не хочу спать в грязи.

Я вышел, не дожидаясь ответа, и плотно закрыл за собой дверь. Шагая по темному коридору, чиркнул зажигалкой. Дым заполнил легкие, немного проясняя разум. Я остановился у двери Мии. Там было тихо. Но я знал, что она не спит. Она лежит там, дрожит и видит перед глазами мою руку на моем члене.

Я жестоко усмехнулся в темноту. Первый шаг сделан. Теперь осталось только ждать, когда она сама придет за тем, что я ей сегодня показал.

Она станет моей погибелью. И я сгораю от нетерпения, чтобы позволить этому случиться.

Утро в этом доме пахло неправильно. Не кофе и свежей выпечкой, как полагалось первому утру после свадьбы, а порохом, застоявшимся церковным ладаном и страхом, который не отпускал меня с ночи.

Я проснулась задолго до рассвета. Хотя, если быть честной, почти не спала. Стоило закрыть глаза, как я снова оказывалась в полутёмном коридоре. Холодный паркет под моими босыми ногами. Приоткрытая дверь, из-под которой проступала полоса света на полу. Женские вскрики, глухие удары и низкий мужской рык.

Сначала я решила, что Рафаэль убивает маму. Бросилась к их спальне, уверенная, что чудовище, за которое она вышла замуж, наконец показало своё настоящее лицо.

Но мама не звала на помощь. И от этого увиденное стало ещё страшнее.

Я уже двадцать минут стояла под ледяным душем, до красноты растирая кожу жёсткой мочалкой. Пыталась смыть с себя воспоминание, но оно намертво въелось в сетчатку. Моя растрёпанная, почти обнажённая мама, с багровым следом от его ладони на ягодице. И затем я видела его.

Рафаэль.

В ту ночь он выглядел иначе. Огромный, разгорячённый, лишённый привычного холодного контроля. В его движениях не осталось ничего человеческого – только грубая сила и желание, которому он позволил управлять собой.

Но по-настоящему страшно стало, когда наши взгляды встретились.

Рафаэль не смутился. Не попытался прикрыться или закрыть дверь. Наоборот, отстранился от мамы и повернулся ко мне, намеренно позволяя увидеть всё.

Я зажмурилась, подставляя лицо под ледяные струи, но картинка в голове не исчезла.

Его рука. Большая смуглая кисть с татуировкой на костяшках, медленно и безраздельно властно обхватившая возбуждённый орган. Он смотрел мне прямо в глаза и ласкал себя. Демонстрировал. Предлагал. Этим жестом он унижал нас обеих: маму, которая продолжала умолять его не останавливаться, и меня, застывшую в дверях.

Мои ладони под душем опустились с плеч на живот. Я остановилась, почувствовав, как тело снова отзывается на воспоминание пугающим теплом.

Меня затошнило от стыда.

Я вспомнила этот пульсирующую эрекцию в его руке, и низ живота снова стянуло тугим узлом. Там, между ног, сладко пульсировало и ныло. И стоило признать, что теперь я была мокрой не только от воды.

– Ненавижу… – прошептала я и ударила кулаком по мокрой плитке.

Я ненавидела Рафаэля за то, что он заставил меня стать свидетельницей этой грязи. Ненавидела маму за её унизительную покорность. Но сильнее всего – себя. За то, что сердце начинало бешено колотиться не только от ужаса.

В ту ночь я хотела убежать. И всё же какая-то скрытая часть меня желала остаться в дверях и увидеть продолжение.

Вытершись, я выбрала самое закрытое платье, какое нашлось в гардеробе: серое, с высоким воротом и длинными рукавами. Оно скрывало фигуру, но мне всё равно казалось, что ткань просвечивает, а на коже остался его взгляд.

Я чувствовала себя голой.

Когда спустилась к завтраку, утреннее солнце уже заливало огромную столовую. Свет отражался в хрустале и начищенном серебре, скользил по мраморному полу. Всё выглядело слишком дорого, слишком безупречно и спокойно после того, что происходило здесь ночью.

Мама уже сидела за столом.

Я остановилась в дверях, ожидая увидеть её разбитой, заплаканной, уничтоженной грубостью Рафаэля. Наверное, мне хотелось найти на её лице подтверждение, что я не ошиблась и действительно стала свидетельницей чего-то ужасного.

Но Стефания выглядела ослепительно.

Белоснежный шёлковый халат подчёркивал фигуру, волосы были собраны в небрежную, но идеальную причёску. На щеках появился лёгкий румянец, а в глазах светилось глубокое спокойствие, которого я не замечала в них много лет. Она напоминала кошку, вдоволь нализавшуюся сливок и теперь греющуюся на солнце. И выглядела как женщина, которая получила именно то, чего хотела.

– Мия, милая, ты опоздала! – Мама широко улыбнулась. – Садись скорее, омлет остынет.

Я тяжело опустилась на стул напротив и уставилась в фарфоровую тарелку. К горлу подкатила тошнота.

Как она могла улыбаться?

Неужели не помнила, как Рафаэль обращался с ней ночью? Как ударял, удерживал, заставлял кричать? Или именно поэтому сейчас выглядела такой довольной?

– Ты бледная, – заметила мама.

Сладость в её голосе все еще звучала, но под ней уже проступило недовольство.

– И круги под глазами… Ты плохо спала на новом месте?

Я резко вскинула голову.

Мама смотрела на меня, слегка прищурившись, и медленно потягивала апельсиновый сок. За показной материнской заботой читалось удовлетворение женщины, которая наконец получила желаемое и теперь с подозрением смотрела на побеждённую соперницу.

Но я никогда не была маминой соперницей. Ни в чём.

Хотя наши отношения нельзя было назвать близки Они всегда были довольно странными. Между нами не существовало того естественного тепла, которое, наверное, должно быть между матерью и дочерью. В моём лице Стефания постоянно замечала черты отца, и иногда мне казалось, что она до сих пор наказывает меня за это сходство.

– Всё хорошо, мам, – выдавила я, с трудом проглотив кусок омлета. – Просто непривычно. Я устала после дороги и вашей свадьбы.

– За собой нужно следить, милая. – Она аккуратно промокнула губы салфеткой. – Ты выглядишь неухоженной. В доме де Лука недопустимо ходить с таким серым лицом. Рафаэль любит красоту и идеальный порядок. Не разочаровывай нас.

«Нас». Она уже говорила о себе и Рафаэле как о едином целом. Мама и её новый муж. Или, скорее, хозяин, которому она добровольно отдала всю себя.