— Вам письмо, батюшка мой, — сказала она. — Из Франции.

Она протянула мне пакет, и я увидел плотную бумагу и красную печать с орлом, а надо всем моё имя, выведенное по-французски крупно и с росчерком.

— Человек какой-то занёс, как стемнело. По-русски говорит худо. Сказывал: от пана Ляховского. А Егорыч ваш за ним побёг, только его и видели.

Пакет я взял машинально и только тогда понял, что держу в руке.

Письмо из Франции!

Пан Ляховский служил хирургом в гвардии Бонапарта, а письмо от него пришло в дом человека, которого два дня назад взяли за измену и выпустили на поруки.

В моём деле лежала пятая строка, «через него пишите мне и впредь», и не хватало Комитету одного: доказательства, что такая переписка и правда идёт. Теперь это доказательство лежало у меня на ладони, с французской печатью, и пришло оно как раз в тот вечер, когда рядом со мной стоял пристав.

Вот зачем Ладомирский сказал «вдвое больше». Ляжет это письмо в Комитет, и вместе со мной упадут оба моих поручителя. Барон первым.

Ширяев шагнул ко мне, и по лицу его было видно, что дело это ему совсем не по душе, только служба есть служба.

— Пожалуйте письмо, сударь, — сказал он и протянул руку. — Сейчас же. Я должен его видеть.

— Видеть его извольте, — сказал я и протянул Ширяеву пакет. — А вскрывать его станет Комитет.

Прятать письмо было нельзя, это сочли бы признанием. Вскрой я его сам, и завтра скажут, что я из него что-то вынул или подменил. Оставалось отдать его целым, при свидетелях, и так, чтобы до Комитета к нему не прикоснулся никто, ни я, ни полиция.

Внутри у меня всё кипело. Ладомирский сделал второй ход, и сделал его чисто, руками чужого человека и в моё отсутствие. Только отвечать ему сгоряча я не собирался.

Ширяев повертел пакет в руках, поглядел на печать с орлом и на французские буквы и вздохнул так тяжело, что мне стало его жаль.

— Дело говорите, сударь, — сказал он. — Мне его вскрывать тоже не с руки. Скажут потом, что полиция сама подложила. — Он помолчал и прибавил тише. — И вот что ещё скажу, между нами. Двадцать лет я в полиции. Когда письмо приносят ровно в тот вечер, когда при хозяине стоит пристав, мне такое не нравится.

Протокол мы писали прямо в сенях, на тётушкином сундуке, и свечу держала она сама. Ширяев записал, что пакет принёс неизвестный человек в дорожном плаще, говоривший по-русски худо, что приняла его старшая тётушка, Евпраксия Ильинична, и что меня в ту пору дома не было.

— И ещё прошу записать, где я был весь нынешний день, — сказал я.

— Где? — Ширяев поднял на меня глаза. — Да при мне же. В Павловске.

— Вот это и запишите. Лучшего свидетеля, чем пристав, который с утра до ночи не спускал с меня глаз, мне во всём Петербурге не найти.

Ширяев хмыкнул в усы и записал. Пакет я обернул чистым листом, и пристав приложил к сургучу свою печать. Тётушка, ни слова не говоря, сняла с пальца старый перстень с гербом и приложила его рядом. Пальцы у неё дрожали, и перстень она снимала долго. Теперь подменить письмо можно было, только сломав обе печати.

— Это я его взяла, батюшка мой, — проговорила она, когда Ширяев ушёл. — Своими руками. Совсем старая стала, чужим людям двери отворяю.

— Вы сделали всё верно, сударыня, — ответил я. — Не возьми вы его, пакет лежал бы у меня на крыльце, и первым его нашёл бы пристав. А так у меня есть протокол и свидетели.

Егорыч вернулся ко мне за полночь, весь в пыли, и прежде чем говорить, долго пил воду из ковша.

— Барин, — сказал он, утирая усы. — Поляк ваш вовсе не поляк. Это тулуп был, тот самый, с бородой лопатой, что весной за вами ходил. Бороду сбрил, плащ накинул, а у церкви снял шапку и неторопливо перекрестился, как тогда у больницы. Я его по этой привычке и признал. Да и крестился он по-нашему, справа налево, а поляк крестился бы слева направо. У Аничкова моста чуть не потерял в толпе. За мостом он и по-русски заговорил, с бабой торговался, чисто, не хуже нас с вами.

— Куда он пошёл?

— На Фонтанку. Дворник тамошний за пятак сказал, что квартиру во втором этаже снимает молодой барин Ладомирский. Вышел к тулупу камердинер, сунул что-то в руку, и тулуп ушёл.

Кулаки у меня сжались сами. Вот зачем Ладомирский уехал из Павловска раньше всех! Пока мы досматривали смотр, он торопился отправить мне письмо из Франции, написанное здесь, в Петербурге.

До сих пор тулуп бегал с докладами на Сергиевскую, в дом дяди. Нынче он побежал прямо к племяннику, и кому он служил весной, я бы теперь не поручился. А знает ли обо всём этом сам Вышеславцев, мне ещё предстояло выяснить.

— Ступай обратно, — велел я Егорычу. — Гляди, кто к нему ходит. Утром пришлю тебе смену.

Подбросил Ладомирский ловко, только теперь я знал, чей камердинер заплатил за это письмо. До Комитета оставалось полтора дня.

Барон Бутурлин явился ко мне на Кирочную на рассвете, когда Гришка ещё только ставил самовар, и пришёл не один.

За ним в ворота вошли четверо его стариков, отставных солдат в старых мундирах с начищенными пуговицами, и встали у меня во дворе в шеренгу. Правофланговым стоял седой солдат с трубкой в зубах, тот самый, что стелил мне полы.

— Караул к тебе привёл! — объявил барон на весь двор. — Егорыч мне ночью всё доложил. Письма тебе подкидывать вздумали? Едем на Фонтанку, Михайло! Я этого камер-юнкера из постели вытащу!

— Никуда мы не поедем, Пётр Кузьмич, — сказал я. — Тронете его хоть пальцем, и в четверг Комитет станет разбирать уже вас. А караул мне нужен, это вы угадали.

— Нужен? — Барон даже растерялся.

— Двоих поставьте у ворот, чтобы ко мне больше ничего не подкинули. А двоих пошлите на Фонтанку, сменить Егорыча. Пусть стоят у той квартиры и смотрят, кто входит и выходит. Только руками никого не трогать.

— Слыхали, ребята? — Барон оглянулся на своих стариков, и плечи у него распрямились. — Караул! Вот это по-нашему!

Старики подтянулись так дружно, что у одного хрустнуло в спине, и барон тут же развёл их по моим постам, как когда-то под Очаковом.

Старшая тётушка вышла на крыльцо с клюкой и повела меня с бароном в залу. Полы там лежали всё те же, между досками за лето разошлись щели, а в соседней комнате пол так и не настелили.

— Одиннадцать дней до свадьбы, — объявила тётушка и постучала клюкой по доске, которая под ней заходила ходуном. — Гостей куда сажать прикажешь? На балки?

Правофланговый покраснел и уставился в потолок.

— Полы, Пётр Кузьмич, я отдам охтенской артели, — сказал я. — На Охте плотники селятся ещё с Петра — лучше их в Петербурге никто доску не кладёт. Положат сухую за неделю. А ваши старики нужны мне на карауле, там им замены нет.

— И то верно, — помолчав, кивнул барон и пожевал ус. — Солдатское дело караул. На коленках пускай охтенские ползают.

На пост к моим воротам седой солдат ушёл первым и шагал так браво, что Гришка с самоваром посторонился.

Дарья Гавриловна приехала следом, с Настей. Глаза у баронессы были красные, и я понял, что на Литейной этой ночью не спал никто.

— Михайло Алексеевич, — начала она, не садясь. — Священнику я сказала: восемнадцатого, как уговаривались. А нынче ночью вам подкинули письмо из Франции. Может, перенесём венчание? Покуда всё не уляжется.

— Восемнадцатого, маменька, — тихо сказала Настя.

— Я не за себя боюсь. — Дарья Гавриловна посмотрела на меня прямо. — Я за неё боюсь. Обвенчаетесь, а через неделю вас вышлют. И куда ей тогда? За вами в Сибирь?

— За ним, маменька, — ответила Настя.

В зале стало тихо. Даже барон не нашёл, что сказать, и только засопел.

— Восемнадцатого! — Евпраксия Ильинична стукнула клюкой об пол. — Мне семьдесят девятый год, и ни на одной петербургской свадьбе я ещё не сиживала. Переносить не дам.

— В четверг Комитет, Дарья Гавриловна, — сказал я. — Если в четверг я не оправдаюсь, я сам приду к вам и сам попрошу отложить. Слово даю.