Государыню я увидел во втором часу. Высокая и прямая, в тёмном платье, она шла по траве быстрее своих фрейлин, и за нею поспевали старый генерал, Виллие и дежурный камер-юнкер.

Камер-юнкером в тот день был Кирилл Андреевич Ладомирский.

Видел я его впервые с весны. Он нисколько не изменился, тот же тёплый, чуть робкий взгляд, от какого тают сердца у матерей, и поклонился он мне учтиво, через плечо государыни. У меня побелели костяшки на пальцах. Передо мной стоял человек, который сделал измену из письма сына к матери, а сказать ему я ничего не мог, покуда у меня в руках не было бумаги.

Хотя, признаться честно, мне очень уж хотелось его придушить прямо здесь, даже на глазах у самой императрицы.

— Господин Салтыков, — сказала государыня, и в согласных у неё был тот же лёгкий немецкий камень, что и год назад. — Мой сын сказал Бонапарту, что вы мой, мне это пересказывали. А нынче мне говорят, что вас взяли за измену.

На лугу сделалось так тихо, что я услышал, как шуршит у фрейлин шёлк.

— Взяли, ваше величество. Изменником я не был.

— Это мы сейчас увидим. — Она кивнула на луг. — Показывайте.

Год назад, на летнем празднике, она сказала мне, что я первый, кто написал ей, сколько людей осталось живо. Верила она делу, его я ей и должен был показать. Тильзитского мира, по слухам, государыня не простила сыну. Французского посла Савари, что приехал в Петербург после мира, она на дух не выносила. Стало быть, поверить лекарю, которого держат за французского шпиона, ей было труднее, чем кому-либо при дворе.

Сперва я велел Терентию показать перенос. Двое учеников уложили на носилки солдата из дворцовой команды, с лубком на ноге, и пронесли его через весь луг не в ногу: передний с левой, задний с правой, и голова у солдата даже не качнулась.

Потом показали новое, то, что я продиктовал Плетнёву у постели Лыткина в субботнюю ночь. Один ученик удерживал голову, остальные взялись у плеч, таза и ног. По счёту Терентия солдата подняли всего на ладонь, не сгибая, а двое других вдвинули под него щит.

— Отчего так? — спросила государыня. — Зачем валик?

— Если человек упал с высоты и не чует ног, у него может быть ушиблен мозг в хребте. Поднимешь его за руки да за ноги, хребет согнётся, и он не встанет уже никогда. А так у него остаётся надежда.

— Вы это видели сами?

— В субботу мы так везли фельдъегеря. Нынче он шевелит ногами.

Государыня посмотрела на меня внимательнее.

— Фельдъегеря, который вёз приказ о вашем аресте?

— Его самого.

— Мне рассказали об этом ещё в воскресенье.

По лугу прошёл шёпот, только звучал он теперь иначе. Слух, который столько дней бегал за мной по Петербургу, впервые побежал в мою пользу.

— Носилки я видела и прежде, — заметила государыня. — Что ещё?

— Телега, — ответил я. — Дайте мне любую мужицкую телегу и полчаса.

— За полчаса?

Она достала из-за пояса часы и откинула крышку.

— С хозяйственного двора пригнать воз, какой есть, — велела она через плечо.

Пока гнали воз, Ладомирский обратился ко мне негромко, но так, чтобы его слышали все вокруг.

— Говорят, у господина Ларрея во французской армии есть летучие фуры для раненых. Не оттуда ли ваша выдумка?

Фрейлины переглянулись, а старый генерал хохотнул в усы. Ларрей служил Бонапарту, и одного его имени здесь, при этой государыне, хватало, чтобы меня утопить. Ладомирский знал это лучше меня и бил расчётливо, с улыбкой.

— У Ларрея фуры на рессорах и с особыми лошадьми, — сказал я. — Стоят они дороже иного дома, и у нас таких нет. А телега, которую я покажу, есть в каждой деревне, и сделают её за полчаса из того, что в той же деревне лежит. Если это французская выдумка, Кирилл Андреевич, значит, французами у нас являются все простые мужики.

— Мужицкая измена, — усмехнулась государыня, и кто-то из фрейлин прыснул в веер.

Ладомирский улыбнулся вместе со всеми и больше не сказал ни слова.

Воз пригнали скоро, обычный, с решётчатыми боками, ещё пахнущий сеном. Терентий с учениками приладили вдоль бортов две жерди, натянули меж ними верёвку частой сеткой, вперехлёст, и положили на сетку носилки с прежним солдатом. Я поставил солдату на грудь глиняную кружку с водой, налитую на две трети.

Телега пошла через канаву, что отделяла луг от дороги, и я шёл рядом. Колёса прыгнули, воз качнуло, а носилки на сетке только плавно покачались, и на рубаху солдату упали две капли.

— Покажите мне эту кружку, — велела государыня.

Терентий подал ей кружку. Государыня заглянула в неё и захлопнула часы.

— Двадцать две минуты, — объявила она и рассмеялась.

— Стало быть, каждому раненому по телеге? — спросил старый генерал.

— Нет, ваше превосходительство. Телег на поле столько не найдётся. Такая подвеска нужна прежде всего тем, кого нельзя сильно трясти: с повреждённым хребтом, тяжёлой головой, переломанным тазом. Остальных станут везти по двое и больше, как обстоятельства позволят.

На дороге, когда мы собирали такую же телегу для Лыткина, Настя насчитала по тётушкиным часам двадцать шесть, и ученики мои управились быстрее кучеров.

Рисунок моей телеги Виллие привёз с собой и теперь подал его государыне. Лист она рассматривала, водя пальцем по жердям и по сетке.

— Кто рисовал?

— Девица Бутурлина, ваше величество, — сказал Виллие.

— Бутурлина? — Государыня подняла голову. — Та самая, чьи таблицы я велела отдать в Смольный?

Настя вышла вперёд и присела в реверансе. Щёки у неё вспыхнули, но глаз она не опустила, и я затаил дыхание.

— Та самая.

— Невеста? — спросила государыня, переводя взгляд с неё на меня.

— Невеста, ваше величество, — ответила Настя сама. — Мы венчаемся после Успенья.

— За человека, которого держат за изменника?

— Он не изменник, — резко вступилась Бутурлина.

Голос у Насти не дрогнул, только пальцы стиснули край шали. При всём дворе и при Ладомирском моя невеста сказала это за меня, и назад ей теперь дороги не было. Государыня смотрела на неё, а потом повернулась ко мне.

— Не подведите её. Успейте до Успенья.

Секретарю она велела, чтобы такие телеги завели во всех её заведениях, а описание с рисунком отослали военному министру, от её имени. Военным министром был генерал Вязмитинов, через чью канцелярию шёл приказ о моём аресте. Теперь его канцелярии предстояло читать мою телегу.

— А для Петербурга нужна бы ещё карета, — сказал я. — Для увечных с улицы. Лыткина мы везли на щите в мужицкой телеге.

В моём веке такие кареты с красным крестом ездили по любому городу и приезжали за десять минут. Здесь в городах таких не было нигде.

— Напишите мне об этом, — ответила государыня. — Особо. Когда оправдаетесь.

Ладомирский подошёл ко мне, когда государыня уже повернула к дворцу.

— Поздравляю, господин Салтыков, — сказал он учтиво. — У вас теперь два поручителя. Вдвое больше людей за вас отвечают.

Он поклонился мне и пошёл прочь. С луга он уехал прежде конца смотра, сославшись на дела в Коллегии, хотя на Преображение все присутствия стоят запертые, и это я себе отметил.

Виллие поравнялся со мной, когда смотр кончился, и заговорил, не поворачивая головы.

— Вы мне не доложили про письмо, Салтыков. А я за вас ручался перед Комитетом.

— За это я отвечу, Яков Васильевич.

— Ответите. — Он хмыкнул. — Вы полезный. И я это ценю. Куда больше, чем раньше. Даже при том, что вас сейчас обвиняют. Только впредь докладывайте. Лишь этого я от вас требую.

Государыня дала мне время до Успенья. Ладомирский уехал раньше всех, и зачем он так спешил, я, полагаю, пойму лишь позже.

Очередной ход моего врага.

В Петербург мы вернулись затемно. Настю с матерью я довёз до Литейной, а у моего дома на Кирочной Ширяев вышел из кареты следом за мной, потому что велено ему было довести меня до самой двери.

Старшая тётушка ждала нас на крыльце со свечой. Свеча у неё в руке дрожала, чего я за ней прежде не замечал.