Зотов долго молчал, глядя мимо меня на ставни, сквозь щели которых уже пробивалось солнце.

— Суд-то когда? — спросил он.

— Завтра.

Он отвернулся к стене, а руку жены, потянувшейся к одеялу, отвёл.

— Старика я видел один раз, — сказал он в стену. — Мне сказали, что этого довольно.

Перо у Беккера остановилось над журналом.

Спросить я ничего не успел, потому что во дворе загремели колёса. Жена Зотова метнулась к окну, отодвинула ставень и отшатнулась.

— Барин… Там пристав. И телега.

В сенях уже затопали сапоги, и в комнату вошёл частный пристав, седоусый, в мундире. За ним, пряча от меня глаза, протиснулся наш воскресный квартальный, а человек в зелёном сюртуке, с портфелем под мышкой, остался в дверях.

— Стряпчий господ наследников, — представился он и поклонился Беккеру, а на меня и не взглянул.

Пристав развернул бумагу, откашлялся и прочёл на всю комнату:

— По предписанию обер-полицмейстера лекаря Зотова, как буйного и в уме повреждённого, свезти в отделение для умалишённых при Екатерининской богадельне.

У пристава в руках была подпись обер-полицмейстера, а у Беккера на коленях лежал журнал, и чернила на словах «В уме» ещё не просохли. Свезут Зотова на Мясницкую, и всё, что он минуту назад сказал мне, станет словами сумасшедшего.

И тогда я уже никак не смогу помочь своей семье.

Свезти Зотова в отделение для умалишённых при Екатерининской богадельне я не дал бы ни приставу, ни стряпчему. Ради такой минуты я и звал в этот дом врачебную управу с её журналом и квартального.

Как двоюродные успели так быстро, тоже понял сразу. Человек их у калитки видел позавчера управу с квартальным, и к вечеру о том знал их стряпчий. Ждать, пока Зотов проснётся и заговорит, они не стали. Запертый у сумасшедших, он был бы для суда всё равно что мёртвый.

— Дозвольте спросить, господин пристав, — сказал я. — На каком основании писано предписание?

Пристав покосился на меня, потом в бумагу.

— А вы кто таков, сударь?

— Лекарь Салтыков. Состою при главном инспекторе медицинской части армии. Больного этого я осматривал в воскресенье вместе с инспектором врачебной управы.

— Осмотр, господин Салтыков, проходит по рапорту квартального надзирателя о буйстве лекаря Зотова в ночь на третье число, — помолчав, ответил пристав.

— А подписано когда?

— Вчера.

— Рапорту, стало быть, неделя. — Я отступил от кровати, чтобы приставу было видно больного. — Буйный перед вами. Спросите его сами.

Помедлив, пристав шагнул к кровати и заслонил свечу.

— Ты кто таков?

— Зотов, Корней Демидов сын, лекарь, — чуть слышно сказал Зотов. — Живу тут. Нынче вторник, девятое.

— Буянить станешь?

— Мне, ваше благородие, и ложку-то не поднять.

— Не губите, батюшка, — запричитала жена Зотова, хватая пристава за рукав. — Он только глаза открыл, только меня признал…

Рукав свой пристав высвободил, а сам отвёл глаза.

— Тих он нынче, это верно, — подал голос стряпчий от дверей. — Только сумасшедшие бывают тихи и день, и два, а там опять за своё. Предписание подписано, извольте исполнять.

Брови у пристава сдвинулись. Бумага за подписью обер-полицмейстера весила в Москве больше любых моих доводов, и знал он это не хуже меня.

Ну уж нет! Не для того я просидел у этой кровати всю ночь. Раз обещал отцу своему, что помогу мужу сестры, значит сделаю всё возможное.

— Эй, вы! — крикнул стряпчий в сени. — Несите больного в телегу!

Двое возчиков в армяках протиснулись в дверь и затоптались у порога. Я встал между ними и кроватью.

— Свезёте его в тряской телеге в богадельню, к буйным, и он там умрёт, — продолжал я. — Горячка у него только что кончилась, и сердце ещё не окрепло. В богадельне же, господин инспектор мне сам сказывал, половину отпевают. Кто тогда станет отвечать, господин пристав, вы или стряпчий?

— Стой! — рявкнул пристав, и возчики попятились в сени.

— Людвиг Карлович, — повернулся я к Беккеру. — Кто в Москве признаёт человека сумасшедшим? Квартальный рапорт или врачебная управа?

Беккер поднялся с табурета, держа журнал перед собой, и я увидел, что он на голову выше пристава.

— По указу сумасшедших свидетельствует полиция вместе с управой, — сказал он с сильным выговором. — Управа лекарская этого человека свидетельствовала. В воскресенье горячка с перепою, нынче в уме. Вот запись, вот моя рука. Свидетельства о сумасшествии я ему не дам. В отделение для умалишённых же берут только со свидетельством.

— Свидетельство ваше писано по просьбе стороны! — Стряпчий ткнул в меня пальцем. — Господин Салтыков ответчику шурин, это всей Москве известно. А вы, сударь, с отцом его, Алексеем Петровичем, знакомы много лет. Да и капли, которыми Зотова усыпляли в воскресенье, поговаривают, подносил ему Михаил Алексеевич! Опоил свидетеля опием, а теперь показывает нам его смирным!

— С Алексеем Петровичем я знаком много лет, — сказал Беккер. — И за все эти годы ни разу не подал ему руки, спросите его самого. Дружбы между нами нет. А капли давал я. Лауданум, опийную настойку, чтобы больной уснул после горячки. Двадцать пять капель и ещё пятнадцать — своей рукой. Число и час записаны в журнале. Господин Салтыков к ложке не притрагивался.

Квартальный, всё это время прятавший от меня глаза, вдруг поднял голову и покраснел до ушей.

— Истинно так, ваше благородие, — сказал он приставу. — Я при том был. Капли лекарь давал, а Салтыков только глядел. И бутыли из дома господа сами повынесли, жена его при мне сказывала.

Пристав переводил взгляд с журнала на стряпчего, а я ждал. Потом он сложил предписание вчетверо и сунул за обшлаг.

— Я тридцать лет служу, — сказал он стряпчему. — И ни разу ещё не возил в сумасшедший дом человека, которого лекари здравым считают. Доложу обер-полицмейстеру как есть. Покуда больной останется дома. — Он повернулся к квартальному. — А ты поставь у ворот караульного, чтоб посторонних к больному не пускал. Завтра сам приведёшь больного в суд.

— Посторонних? — Стряпчий побагровел. — У ворот сидит человек, нанятый господами Кудрявцевыми, племянниками покойного!

— Вот его первым и не пускай, — сказал пристав квартальному.

Стряпчий вышел в сени, ни с кем не простившись, и уже с крыльца до меня донеслось его «до завтра, господа, в суде поговорим». Калитка хлопнула так, что задребезжали стёкла.

Жена Зотова поклонилась квартальному в пояс, и тот попятился от неё к двери.

— Да что ты, матушка, — пробормотал он. — Служба.

Первый ход двоюродные проиграли, и я перевёл дух. Главный ход был назначен на завтра, и сделать его Зотову предстояло самому.

Когда пристав уехал, Зотов долго лежал, глядя в потолок, и я его не торопил. Жена поила его с ложки, и вода стекала у него по щетине на подушку. Квартальный, расставив у ворот караульного, вернулся и сел на лавку у двери.

— Второй раз вы меня из беды тащите, — сказал он наконец. — Не пойму я вас, господин Салтыков.

— А вы расскажите всё по порядку, тогда и поймёте. Когда вас позвали к старику?

— Прошлым летом, в июле. Ночью прибежал от него дворник, говорит: барина удар хватил.

— Что с ним было?

— Правую руку отняло, висела плетью. Рот на сторону. — Зотов облизнул губы. — Говорить пытался, а выходило всё не то. Воды просит, а говорит «ложку». Кухарку звал именем покойной жены.

— А понимал он вас?

Зотов задумался, глядя на ставни.

— Понимал, — сказал он медленно. — Говорю: руку подними, он левую поднимает. Говорю: кровь пустим, а он заплакал и головой мотает. Всё понимал. Только сказать не мог.

Беккер перестал писать и поднял на меня глаза поверх журнала.

Видел я таких больных сотни. Левая половина мозга правит правой рукой, и в ней же у человека живёт речь. Оттого после такого удара отнимается правая рука, а слова путаются, и в моём веке это называют афазией.