— Вы от Виллие? Прекрасно. Завтра выступаем на Петербург, больных везём с собой. Там госпитали.

— Больных везти нельзя, ваше высокоблагородие. У жёлтых отказывают почки, и тряска добьёт их на первой же версте. И выступать до четверга нельзя.

— Это отчего же?

— Оттого, что в четверг Виллие докладывает государю, и докладывать он будет по моим числам. — Я подал ему бумагу Виллие. — А числа эти я соберу здесь.

Бумагу Виллие полковник прочёл, потом скорбный лист с моими пометками, и лицо у него потемнело.

— Мне велено привести полк домой.

— Полк вы приведёте, только в четверг. А жёлтые останутся здесь, с лекарем Никитиным.

Ответить он мне не успел. К риге подкатила коляска, и из неё выбрался старик в чёрном кафтане, с тростью и в старомодном парике. Нарвский штадт-физик Ройтер, главный городской лекарь, приехал смотреть жёлтых, и с ним был адъютант коменданта. Полковник, судя по всему, ждал их с утра.

Смотрел Ройтер недолго. Поглядел на руки жёлтого солдата, на кровяные точки, на Дубасова у стены и вышел из риги, прижимая к носу платок, а я вышел следом.

— Gelbes Fieber, господа, — сказал он полковнику. — Жёлтая горячка. Я читал описания из Ливорно. Там тоже сперва спорили, а потом хоронили десятками. Лагерь надобно оцепить, покуда не поздно.

— Жёлтая горячка приходит с кораблей, господин Ройтер, — сказал я. — В Ливорно, сами знаете, она месяцами шла по городу. Здесь все больные слегли в одну неделю, и все купались в одном пруду за Дерптом. При больных две недели четырнадцать солдат и лекарский ученик, и ни один не слёг. Восьмой день в полку нет ни одного нового больного, а караул, который в пруд не лез, цел весь.

— Вы, господин Салтыков, сами в Петербурге оспенные дворы запирали. Мне о том писали.

— Запирал. Оспа переходит с больного на здорового. А эта хворь осталась в пруду за Дерптом, за двести вёрст отсюда. — Я повернулся к полковнику. — Ваш лекарь слёг первым, ваше высокоблагородие, за день до солдат. Заразиться от больных он не мог, потому что больных тогда не было. Зато в тот пруд на дневке он полез раньше всех.

Полковник медленно кивнул. Ройтер помолчал, опершись на трость, и мне было видно, что спорит он уже с собственным страхом.

— Счёт ваш я видел, — сказал он наконец. — Жёлтых я видел тоже. Рапорта своего назад я не возьму.

Коляска уехала к переправе, и адъютант коменданта поскакал следом. Рапорт свой Ройтер отдал коменданту ещё утром, это я понял из его слов. Взять его назад значило признаться при адъютанте, что он испугался зря, и на это старик, по всему было видно, не пойдёт.

Ветлугин проводил коляску взглядом, потом повернулся ко мне.

— До четверга, господин лекарь, — сказал он сквозь зубы. — Командуйте вашими больными.

Командовать я начал тут же. Купаться в стоячей воде запретил всему полку до будущего лета. Мыться велел только в деревенских банях, а воду пить из колодцев, обязательно кипячёную. Солому из-под больных приказал сжечь, ригу выбелить известью, а нижним чинам ловить крыс в деревне и платить за каждую по копейке из моего кармана.

Жёлтым давать питьё, мерить мочу и держать их в тепле, кровь не пускать и слабительного не давать. Кору, что оставалась у Пыжова, я убрал под замок. К зиме каждый её золотник будет на счету. Тем, кто мерит мочу, мыть руки известковой водой.

Первый из двоих, у кого не шла моча, умер под вечер, так и не придя в себя. Пыжов долго стоял над ним с кружкой в руке, и я не стал его торопить.

— Мы же его поили, ваше благородие.

— Поили поздно, — сказал я. — Почки у него отказали ещё до нас. Второго поить только по счёту: сколько вышло — столько и возвращать, с поправкой на жар.

Источник остался позади, за Дерптом, и нового заражения тут ждать было неоткуда. Мне предстояло удержать жёлтых, сколько удастся, и отправить Виллие числа, которым поверит государь.

К вечеру над деревней задымили бани. Купаться солдатам я запретил в самую жару, и по ротам пошёл ропот, только усатый унтер быстро его прекратил.

— Вы, ребята, после Ильина дня в пруд полезли, — сказал он, раскуривая трубку у риги. — Старики вам говорили: нельзя. Вот Илья и наказал. А лекарь нынче то же самое говорит, только по-учёному.

Спорить с Ильёй-пророком не стали, и на этот раз народное поверье работало на меня. Офицеры пошли в баню первыми, Сергей с ними, а за офицерами потянулись и роты.

Ученики мои с вечера сидели по риге, по одному на ряд, и мерили мочу у жёлтых. Работа была грязная, и Кузьма, рыжий детина, проворчал было, что фельдшеру такое не к лицу.

— Лекарь, который мочу не мерит, не лекарь, — отрезал Терентий. — Барин всякий раз с этого начинает. А ты кто, чтобы с другого начинать?

Кузьма покраснел и взял кружку.

Гаврила сам вёл лист по жёлтым и писал в него так старательно, что высовывал от усердия кончик языка. К десятому часу он принёс мне лист.

— Дубасов, барин. За четыре часа полкружки!

Для прапорщика, у которого за ночь мочи набралось на одно донышко, это значило, что почки ещё борются. Я вернулся к нему и послушал трубкой сердце и грудь. Хрипов в груди не нашлось, и сердце стучало ровнее, чем утром. Выживет ли он, я ещё не знал, только надежда у меня теперь была.

Сергей пришёл ко мне из бани распаренный, с мокрыми волосами, и сел рядом со мной на бочонок.

— Я тебя от свадьбы увёз, Михайло, — сказал он, глядя в темноту. — Настя мне этого не простит.

— Настя сама за меня записку государыне написала. Простит.

— А ежели не поспеем?

— Успеем. Числа у меня уже есть, осталось их отправить.

Никитин присел с другой стороны и молчал, что случалось с ним редко.

— Жёлтых теперь семеро, Михайло Алексеевич. Второй, у которого нет мочи, до утра, по-моему, не доживёт.

— Может, и не доживёт, — согласился я. — А шестеро доживут, ежели их поить и не трогать ланцетом. До нашего приезда их бы уже резали.

Полковник Ветлугин пришёл к риге уже в темноте, оставив адъютанта у коновязи, и стоял в дверях, глядя на моих учеников с кружками.

— Сколько? — спросил он наконец.

— Новых ни одного, ваше высокоблагородие. Жёлтых семеро, один умер. Носильщики здоровы все.

— Рапорт про желтизну я писал сам. — Он помолчал. — Выходит, это я напугал Петербург.

— Вы написали то, что видели. Теперь напишите то, что знаете. — Я подал ему лист с числами. — Подпишите рядом со мной, и Виллие в четверг положит его перед государем.

Лист полковник прочёл у фонаря и вернул мне.

Набело я переписал его тут же, для Виллие, коротко, чтобы государь прочёл его за минуту.

«Больных пятьдесят два, умерли шестеро и полковой лекарь. Все больные купались двадцать третьего июля в мельничном пруду за Дерптом. Из караула при обозе, который в пруд не входил, никто не заболел. Новых больных нет восьмой день. Из ходивших за больными не заболел никто. Хворь эта не заразна, кордон не нужен».

Беловой лист полковник подписал рядом со мной, взяв у Гаврилы перо, и тут же сел писать к нему свой рапорт. Нарочный седлал коня у коновязи. К среде мой лист и рапорт полковника должны были лечь Виллие на стол.

Ночной обход я закончил к полуночи. Новых больных за день не прибавилось, и среди учеников, носильщиков и поивших никто не жаловался на икры. До доклада Виллие оставалось три дня, до венчания шесть, и всё пока складывалось так, как я рассчитывал.

Чужие лошади заржали у околицы, когда я уже стелил себе шинель на соломе у входа. Из темноты к нам выехал офицер нарвского гарнизона, за ним десяток солдат с ружьями, а дальше, по Ямбургской дороге, загорались один за другим костры пикетов.

— Господин Салтыков? — Офицер отдал честь, не слезая с седла. — По приказанию господина коменданта лагерь оцеплен. До особого распоряжения никого не выпускать. Ни солдат, ни лекарей, ни нарочных.

Проклятье…

Всё-таки заперли.

— По чьему рапорту оцепили? — спросил я, поднимаясь с шинели.