— По рапорту городского штадт-физика. — Офицер подобрал повод, и лошадь под ним переступила. — Господин комендант читал его с утра, а к вечеру решил.

— Письма через оцепление пропускаете? — поинтересовался я.

— По карантинному уставу пропускаем, окурив. Только господин комендант велел до утра не брать ничего, и писем тоже.

Нарочного с моими числами, как тут же выяснилось, пикет завернул на первой же версте, и лист мой вернулся в ригу нераспечатанным.

Заперли нас, выходило, одной бумагой. Лежала она у коменданта, а писал её Ройтер. Числа мои с утра могли уйти через верёвку, окуренные, как велит устав, только в Петербурге их положат рядом с рапортом штадт-физика про жёлтую горячку, и поверят там старику. Титул и ранг у него выше. К тому же людям свойственно бояться болезней, и если есть хоть малейший шанс, что это хворь из Ливорно, думаю, они скорее перестрахуются.

Полковник Ветлугин прибежал от своей избы в расстёгнутом мундире, со шпагой в руке, и пикеты на дороге разглядел прежде, чем меня.

— Гвардию под гарнизонные ружья⁈ — Шпагу он загнал в ножны так, что лязгнуло. — Подниму первую роту, и к утру от их костров одни головешки останутся.

— А что напишет комендант государю, ваше высокоблагородие, ежели гвардия уйдёт из карантина на штыках?

Ветлугин вздохнул, но ничего не ответил. Мой аргумент он понял.

— Комендант напишет, что жёлтая горячка прорвала кордон и идёт на Петербург, — я ответил на свой же вопрос. — Тогда кордон поставят вокруг столицы, и в нём окажемся все. И ваш полк, и Виллие со своим докладом.

Сергей подошёл ко мне и заговорил вполголоса, чтобы не слышал офицер.

— Пусти меня, Михайло. За огородами ручей по колено, а за ручьём лес до самой дороги. Пикеты стоят на дороге, в лесу их нет. К утру буду в Ямбурге, к ночи у Виллие.

— А что скажет комендант, когда узнает, что из оцепления ушёл офицер?

— Что офицер ушёл. Делов-то… — буркнул Сергей.

— Нет. Скажет, что от здоровых офицеры не бегают. — Я взял его за рукав. — Раз бежит, значит, есть от чего. Лист беглеца никто читать не станет, и самого тебя отдадут под военный суд.

Шумно выдохнув, Сергей сел на бочонок у двери. Ветлугин, не сказав мне больше ни слова, ушёл к себе.

— Михайло Алексеевич! — позвал из риги Никитин. — Харитону хуже.

Рядовой Харитон, второй из тех, у кого не шла моча, лежал у стены на соломе, жёлтый, с набрякшими веками. Икал он мелко и часто, а дыхание у него отдавало мочой. Я нажал пальцем ему на голень, и ямка на коже так и осталась.

Пузырь я простучал над лобком первым делом. Звук вышел пустой, моча в пузыре не стояла, и катетер тут ничем бы не помог, потому что почки её попросту не делали. Трубку я приставил ему к боку, пониже лопатки, и там хрипело.

Тёплую воду с солью и мёдом ему лили с вечера, по полкружки в час, как я велел на ночь. На полуночном обходе отёки у него лишь начинались, и питьё я убавил, но выйти воде всё равно было некуда, и за час она добралась до груди, ровно как я вчера предупреждал Гаврилу. Ещё ночь такого питья, и Харитон захлебнётся собственной водой.

Ну уж нет, хоронить его я не собирался!

Почки при этой хвори отходят: у одного через три дня, у другого через неделю, и тогда моча идёт вёдрами. Надо только, чтобы человек до этого дня дожил. В моём веке Харитона положили бы на искусственную почку, машину, которая чистит кровь, покуда свои почки спят. Машины у меня не было. Зато у Харитона была кожа, через которую выходит пот, и кишка, и обе умеют выводить воду и соль.

Страшнее воды для меня был калий. Сам этот металл, если память мне не изменяет, только нынешней осенью впервые добудет в Лондоне англичанин Дэви, а соль его сидит в крови у всякого человека. Здоровые почки выводят её каждый день, а тут соли прибавляют ещё и больные икры, где распадается мясо. Встанут почки, и калий копится, покуда однажды не остановит сердце. Выводить его теперь предстояло кишке.

— Питьё ему убавить ещё, — сказал я Никитину. — Соли не давать ни крупинки.

— Засушим ведь, Михайло Алексеевич. Сами же поить приказывали.

— Велел, покуда надеялся, что почка проснётся от воды. Почка так и спит, и вода пошла ему в грудь. Теперь давать ровно столько, сколько он потеряет с потом и через кишечник, и полкружки сверху. Губы мочить мокрой тряпицей.

Пыжов, слушавший у соседнего ряда, подошёл ближе.

— Мушку бы ему на поясницу, ваше благородие. Покойный лекарь так мочу гнал. И можжевеловой ягоды заварить, у него в сундуке её целый мешочек.

Мушкой тут звали особый пластырь, созданный на основе насекомых — шпанских мушек. Он накладывался на кожу в области поясницы и вызывал раздражение, которое якобы должно было способствовать лечению почек.

— Шпанская мушка через кожу уходит в кровь и жжёт почку изнутри, — ответил я. — Можжевельник хорош, покуда почка здорова, а у Харитона она и так горит. Ревень в сундуке есть?

— Есть. Каломель тоже есть.

— Каломель не трогай. В ней ртуть, и ртуть почку добивает. Ревеня тридцать гран, сейчас же.

На меня Пыжов уставился во все глаза.

— Вы ж сами слабительное запретили!

— Тем, у кого моча идёт. Им воду в теле беречь надо. У Харитона вода в теле стоит, выхода ей нет, вот пусть кишка за почку и поработает.

Котёл гороховой похлёбки на грибах стоял у двери с вечера, и утром из него, как сказал мне кашевар, собирались кормить и жёлтых. Пост на дворе стоял Успенский, и другой еды солдатам не варили.

— Харитону ни ложки, — сказал я. — Мёд и размоченный сухарь, больше ничего.

В горохе и в сушёных грибах калия больше, чем почти во всякой здешней еде — это я помнил ещё по своим почечным больным. Мёд даёт телу силу, и сытое тело не станет жечь собственное мясо. От такого жжения в крови только прибывает мочевой отравы.

Бани ещё не остыли, и носить Харитона я велел туда.

— На полок не класть, только на нижнюю лавку, — сказал я Терентию. — Простыню намочить, держать по четверти часа и всякий раз звать меня. С потом из него выйдет вода, а с водой часть той отравы, которую не выводят почки.

— Липовым бы цветом его напоить, барин, — подал голос Елизар, тот самый пожилой слободской, у которого дома четверо по лавкам. — У хозяйки нашей под потолком висит. У нас в слободе с липы потеют пуще, чем с бани.

— Неси. По полкружки, и всё в счёт питья.

Брусничный лист, бабье мочегонное, я давать не велел: через больную почку он только навредит. Зато ромашки Терентий выпросил по избам целый пучок, и заварили её для полоскания. Пить Харитону было почти нельзя, а полоскать рот и сплёвывать можно сколько угодно, и жажду это обманывает.

Носильщики, что две недели таскали больных, натаскали воды в баню сами, и будить никого мне не пришлось. Харитона внесли туда на носилках, и всю первую четверть часа я просидел рядом с ним на лавке, держа градусник у него под мышкой. Между заходами я слушал ему сердце трубкой и, едва оно начинало частить, велел выносить его в предбанник.

Кровь у Дубасова пошла под утро. Гаврила, сидевший при нём с листом, прибежал за мной в баню, и в риге я застал прапорщика над тазом, с мокрым от крови подбородком.

— Не глотайте, — сказал я. — Сплёвывайте.

Лауданума, опийной настойки, я дал ему восемь капель вместо обычных двадцати. Ни почки, которые только начали работать, ни жёлтая печень не выведут опий из крови скоро. Нос я зажал ему пальцами, подождал, а кровь всё равно текла в горло. Значит, шла она из самой глубины носа, и спереди её было не достать.

— Пыжов, свечу ближе. И гляди.

Капли тем временем подействовали, и Дубасов обмяк на лавке. Тампон я свернул из корпии плотным валиком в палец толщиной и перевязал крепкой шёлковой ниткой, оставив три длинных конца.

Серебряный зонд с ушком я согнул дугой и провёл Дубасову через ноздрю, по самому дну носа, пока кончик не показался за нёбом. Там я ухватил его пальцами через рот, продел в ушко два конца и вытянул зонд обратно.