Когда нитки вышли из ноздри, я потянул за них одной рукой, а другой затолкал тампон за нёбо, туда, откуда шла кровь. Дубасов замычал и вцепился в край лавки. Спереди я заложил нос корпией, смоченной квасцовой водой из сундука покойного лекаря, и завязал оба конца на валике у ноздри. Третий конец, оставшийся во рту, я вывел наружу и примотал к щеке.

Через минуту кровь в горле встала.

— Через двое суток, не раньше, нитки у ноздри срезать, — сказал я Пыжову. — Размочить тёплой водой и тянуть за ту, что у щеки, через рот, потихоньку, иначе пойдёт снова.

Пыжов кивнул. Руки у него дрожали, а свечу он всё это время держал ровно.

Перед рассветом я вышел к верёвке, которую гарнизонные натянули поперёк Ямбургской дороги. У костра за ней сидел часовой, немолодой, с сединой в усах, и грел над огнём руки.

— Давно в Нарве служишь? — спросил я с десяти шагов.

— Шестнадцатый год, ваше благородие.

— Господина Ройтера знаешь?

— Ивана Христофоровича? Кто ж его не знает. Он у нас и при прежнем коменданте лечил, и при том, что до него был. Лет двадцать, почитай. Всех лечит, и господ, и мужиков с порогов.

— А мужики с порогов чем хворают?

— Да чем… Ломотой. — Часовой поворошил костёр. — Свояк мой на Кренгольме, на лесопилке, брёвна в воде ловит. Позапрошлым летом его так скрутило, что икры тронуть не давал, и пожелтел весь. Ройтер ему кровь пускал. Мельничная лихоманка — у нас её так зовут. Каждый август кто-нибудь да сляжет.

— А жена его? Дети?

— Никто. Она за ним ходила, и ничего.

Двадцать лет Ройтер видел эту хворь каждое лето и знал, что от больного к здоровому она не переходит, оттого и кордона ни разу не ставил. Только больные приходили к нему по двое да по трое, под мужицким названием, а вчера он увидел её разом, в целой риге солдат, с жёлтой кожей и со словом «желтизна» из рапорта полковника.

Тут старик и вспомнил Ливорно, о котором читал. Признавать ошибку при адъютанте он не станет, зато вспомнить своих мельников я ему помогу.

Значит, снимать кордон будет Ройтер, и утром я дам ему для этого повод.

План есть. Осталось только его осуществить.

Мы с Сергеем выберемся отсюда. И солдат спасём, и на свадьбу успеем!

Адъютант коменданта подъехал к оцеплению в девятом часу и прочёл приказ с седла, громко, глядя поверх моей головы на весь лагерь. Гвардейский полк держать в карантине сорок дней, людей и лошадей не выпускать, провиант ставить у верёвки и деньги за него класть в чашку с уксусом.

— Сорок дён! — ахнул кто-то у меня за спиной. — Это ж, почитай, до Покрова!

Толпа вокруг меня качнулась к верёвке, и гарнизонные по ту сторону разом вскинули ружья. Усатый унтер из роты Сергея рявкнул «Назад!» так, что передние попятились, а Сергей встал с ним рядом и раскинул руки.

Сорок дней значили, что гвардия войдёт в Петербург только в конце сентября, а венчание моё останется по эту сторону верёвки. Значили они и другое. В четверг Виллие будет докладывать государю по рапорту Ройтера, и в этом рапорте стоит жёлтая горячка.

— Господин адъютант, — сказал я. — Передайте господину Ройтеру один вопрос. Письменно.

— Господин штадт-физик своё мнение подал, сударь.

— Вопрос про его собственных больных. Устав велит держать в карантине двенадцать дней, в поветрие вдвое, а сорока дней там нет. Не передадите, и когда в Петербурге спросят, отчего гвардия сорок дней сидела в поле, отвечать придётся вам.

Посмотрев на полковника, потом на солдат за моей спиной, адъютант нехотя кивнул.

Вопрос я написал на листке из записной книжки, в две строки.

«Сколько мельников и плотовщиков с порогов вы лечили в августе от горячки с ломотой в икрах и желтизной? Кто из их домашних слёг следом?»

Листок гарнизонный солдат снял у меня с шеста, расщеплённого на конце, проколол шилом в двух местах и подержал над можжевеловым дымом. Так по уставу окуривают всякую бумагу из карантина, и адъютант, приняв её двумя пальцами, ускакал к переправе.

Ждать я ушёл к Харитону. Ревень сделал своё дело ещё на рассвете, после второй бани веки у него опали, а хрипы в груди стали тише. Икал он реже. Мочи по-прежнему не было ни капли, и до того дня, когда проснутся почки, ему оставалось одно, дотянуть.

Ройтер приехал через два часа, сам, и встал у верёвки, опираясь на трость. Мой листок с дырками от шила он так и не выпустил из пальцев.

— Вы спрашиваете про мельничную лихоманку, господин Салтыков, — сказал он через десять шагов, не здороваясь.

— Так её зовут у вас в Нарве?

— Так её зовут мельники. — Старик помолчал. — Каждый август двое, трое, иной год пятеро. Плотовщики с порогов, работники с плотины. Жар, ломота в икрах, красные глаза. Желтеют немногие, а кто пожелтеет, тот часто и помирает.

— А их домашние?

— Ни один. — Сказал он это тихо и сам, видно, услышал, что сказал. — Ни жёны, ни дети. Двадцать лет я пускаю им кровь и ни разу не ставил кордона.

— Отчего же?

— Оттого, что никто от них не заражался. — Ройтер поднял на меня глаза. — Mein Gott…

— Мельничные крысы у плотины и жар через неделю после воды, — сказал я. — Это ваша лихоманка, Иван Христофорович. Только к вам она приходит по трое за лето, а в полк пришла разом к пятидесяти двум, потому что весь полк полдня сидел в одном мельничном пруду.

За спиной у старика кашлянул адъютант.

— Господин комендант со слов лекаря приказа не отменит, сударь.

— Со слов лекаря и не надо, — ответил я. — Иван Христофорович видит эту хворь двадцать лет, а о ней не пишут ни в одной книге. Ему по праву и описывать её первым. Пусть он первым и подпишет мнение, а я подпишу вторым.

Ройтер долго смотрел на меня поверх верёвки, потом повернулся к адъютанту.

— Мой рапорт, господин адъютант. Я его и поправлю.

Писал он на барабане, который подставил ему гарнизонный барабанщик, ровными немецкими строками, и подписал первым. Лист подали мне на шесте, и вторым подписал я, а третьим полковник. Обратно через верёвку лист пошёл через можжевеловый дым, и Ройтер, принимая его, уже не прятал улыбки.

Адъютант снова погнал коня к переправе. Солдаты от верёвки не расходились, хотя унтеры их гнали, и до полудня простояли со мной молча, глядя на дорогу.

Ответ привёз тот же адъютант.

— Оцепление снять! — крикнул он гарнизонным ещё издали.

Верёвку отвязали от столба, и она упала в дорожную пыль. С минуту в лагере стояла тишина, а потом у меня за спиной закричали «ура». Кричали сперва в первом ряду, потом по всей дороге до самой риги, и вместе с носильщиками кричали даже жёлтые на соломе, у которых на крик едва хватало сил. Сергей обнял меня так, что хрустнули рёбра.

Усатый унтер дождался, пока крик стихнет, и протиснулся ко мне с кожаным мешочком в руке.

— Рота велела отдать, ваше благородие. Крысиные копейки, сколько вы нам вчера за крыс отсыпали, все до одной. Сто сорок крыс, рубль сорок медью. — Он вложил мешочек мне в ладонь. — Это вам на свадьбу. От роты.

Мешочек был тяжёлый и тёплый от его руки. Отказаться значило обидеть роту при всём полку, и я его взял.

— Спасибо, братцы, — сказал я. — Венчаться пойду с вашими копейками в кармане.

Тут вокруг меня закричали снова, громче прежнего, и кто-то сзади засмеялся, что барышня, мол, за крысиную медь замуж пойдёт, и на него зашикали.

Нарочный ускакал в тот же час. Вёз он мой беловой лист и рапорт полковника, а сверху мнение Ройтера с тремя подписями, и к среде всё это должно было лечь Виллие на стол.

Честь у старика осталась при нём, и дорога на Петербург была открыта. Теперь, по моему счёту, всё зависело от того, поверит ли этим бумагам в четверг государь.

После обеда Ройтер приехал в ригу, уже один, и молча стоял у доски возле двери, где мои ученики мелом писали, сколько мочи вышло у каждого жёлтого.

— Вы её пишете? — спросил он меня наконец. — Мочу?

— Каждый час, — ответил я. — Почка сама не скажет, что ей худо, — скажет кружка.