С этим все понятно. Молодой, горячий, и не то, чтобы не слишком умный, а, скорее, ничем себя не обременяющий. В молодости я и сам таким страдал, потом прошло.

У некоторых не проходит.

Как бы там ни было, это естественный процесс, и я не собирался в него вмешиваться.

— Ты бы поел, — сказал Резо. — А то совсем остынет.

Я сел за стол и снял фольгу с тарелки. Под фольгой обнаружились две котлеты, добрая порция молодого вареного картофеля с тонкой кожицей, пара кусков хлеба и горсть салата с огурцами. Резо даже не забыл прихватить из столовой вилку.

Я принялся за еду. Картошка и котлеты были теплыми, салат все еще хрустел, хлеб не успел зачерстветь. Не особо изысканно, но вкусно.

Я одолел уже половину принесенного, а Резо так и не уходил, все еще мялся на пороге. Не надо было иметь семи пядей во лбу чтобы понять, что ему что-то от меня нужно, но он не знает, как об этом заговорить.

— Проблемы? — спросил я.

— Нет. Не совсем. Я просто хотел узнать, твои провалы в памяти… насколько они обширны?

— Последний месяц выпал полностью, — сказал я.

Граф Дадиани очень старался этого не показать, но тень облегчения на миг скользнула по его лицу. Он что-то знает о покушении? Или же боится, что я выболтаю имперскому следаку какие-то подростковые школьные тайны? Впрочем, вряд ли дознавателя следственного комитета заинтересует, что граф Дадиани курит за углом или ворует коньяк в учительском буфете.

— Плохо, что выпал, — сказал Резо, и я окончательно утвердился в своих подозрениях.

— Почему ты спрашиваешь?

— Выходит, ты не помнишь ничего перед тем, как твой отец забрал тебя отсюда?

— Не помню, — согласился я. — А тебе есть что сказать по этому поводу?

— Не стану отнекиваться, — не стал отнекиваться граф Дадиани. — Но я расскажу тебе об этом после того, как ты вернешься от дознавателя.

— Боишься, что я тебя сдам, граф? — ухмыльнулся я.

— Отнюдь, князь, — сказал он и постучал себя по левому запястью, где находился его хронометр. — Просто если ты не пойдешь на встречу прямо сейчас, то опоздаешь.

Граф Соколов, старший дознаватель имперского следственного комитета, мне не понравился. Он напоминал помесь человека, крысы и садового слизня, и у него были потные руки, которые он то и дело вытирал то о собственные штаны, то о ткань, которой были обтянуты подлокотники кресла в директорском кабинете.

Он был абсолютно не вовлечен в происходящее. У него был блокнот и ручка, но пока я выкладывал ему отредактированную версию событий, опустив свою собственную историю и мистические опыты Чапаева-старшего, он практически ничего не записал. Только сделал пару пометок.

— Значит, после всего этого вы прямиком направились сюда, — подытожил он. — Почему именно сюда?

— Потому что получить качественное образование — это мой долг перед империей, — сказал я. Весь предыдущий допрос я пытался косить под верноподданного восторженного дурачка, и не видел смысла отказываться от этой стратегии.

— Понятно, — сказал он. — Значит, вы считаете, что за нападением наемных головорезов стоял князь Друцкий, хотя той ночью вы не видели его лично?

— Разве не в этом весь смысл найма головорезов?

— В чем?

— В том, чтобы на месте преступления никто не видел тебя лично, — объяснил я.

— Тогда на каком основании вы делаете вывод о причастности князя Друцкого?

— Между нашими родами существует давняя вражда.

— Насколько давняя?

— Уходящая своими корнями в историю.

— Понятно, — сказал он. — А можете привести мне несколько эпизодов, которые конкретно охарактеризовали бы эту вражду?

По вполне понятным причинам, я не мог. Я не особенно разбирался в семейной истории, а Иван Федорович не успел посвятить меня в подробности покушений на жизнь его сына, даже того, которое стало удачным.

— Кроме того, нападающие использовали боевого голема, — сказал я.

— Нетривиально, — скучающим тоном согласился граф Соколов. — И что?

— Ближайшим производителем боевых големов, по странному совпадению, является как раз князь Друцкий.

— Кажется, я понимаю, на что вы намекаете, — сказал он. — Но князь Друцкий делает големов на продажу, и их можно свободно приобрести в любом магазине оружия. Сделать это может любой желающий.

— Даже вы? — спросил я.

— Я не могу. Скромная зарплата государственного служащего не позволяет мне такие траты.

— Вот именно, — сказал я.

— Что «вот именно»?

— Вы не можете себе позволить боевого голема, я не могу себе позволить боевого голема, а какие-то нанятые за мелкий прайс головорезы смогли?

— Прайс — это англицизм, — так же скучающе заметил граф Соколов. — Министерство цензуры не приветствует англицизмы даже в устной речи.

— Извините, был взволнован.

— Делаю вам замечание, — сказал он и черканул что-то в своем блокноте. — А почему вы решили, что это были недорогие наемники?

— Не знаю, — сказал я. — Просто так к слову пришлось.

— Они не производили впечатления профессионалов?

— У меня пока не так много опыта в столкновениях с подосланными убийцами, — сказал я.

— Но вашего отца они ликвидировали, — заметил дознаватель. — Значит, не так уж они были и плохи.

— Мой отец — пожилой человек.

— Ваш отец — князь, — сказал он. — Мечник. Ветеран множества войн.

— Его застрелили из артефактного оружия, — сказал я.

— Это сделал боевой голем?

— Возможно.

— Ранее вы утверждали, что вашему отцу удалось повредить боевого голема.

— Мне так показалось.

— Вам показалось, — сказал граф Соколов. — Я читал отчеты группы, которая работала на месте. В особняке нет обломков, которые можно было бы приписать разрушенному боевому механизму.

— Значит, кто-то успел их убрать до прибытия вашей группы, нет?

— Зачем?

— Чтобы никто не мог связать боевого голема с его производителем, — предположил я.

Граф Соколов вздохнул.

— Даже если бы мы обнаружили там остатки голема, изготовленного родом Друцких, это никак бы не помогло нам привязать к покушению самих Друцких, — сказал он. — Допустим, кто-нибудь размозжит вам голову молотком. Вряд ли в таком случае вы будете предъявлять претензии изготовителям молотка.

— Сомневаюсь, что с размозженной головой у меня в принципе возникнет желание предъявлять кому-то претензии, — сказал я.

— Значит, вы понимаете, какую мысль я пытаюсь до вас донести.

— То есть, версию с Друцкими вы даже проверять не будете?

— Князь Святослав Друцкий — это богатый и влиятельный человек…

— Вообще-то, я тоже князь, — напомнил я.

— … кроме того, он является одним из столпов, на которых зиждется обороноспособность нашей империи, — продолжил дознаватель, пропустив мои слова мимо ушей. — Для того, чтобы его фамилия в принципе фигурировала в этом расследовании, потребуются куда более веские основания, чем ваше заявление о его причастности.

— То есть, слова князя вам недостаточно? — уточнил я.

— Мне нужны факты, а не домыслы, — сказал он. — Мне нужно что-то, что я могу проверить. Вы говорите о давней вражде, но не можете привести примеров. Вы говорите о големе, но мы не нашли следов его присутствия в особняке. Что еще у вас есть?

Вообще-то, у меня были слова Сигизмунда Черного, который четко назвал фамилию человека, которому требовалась моя голова, но я молча покачал головой. Ранее во время моего рассказа эпизод с Сигизмундом я оставил за кадром, а теперь уж точно не было смысла о нем упоминать. Потому что это все равно будут просто слова, которые я ничем не смогу подтвердить.

Еще я не исключал, что Сигизмунд мог наврать об имени своего нанимателя. Это было маловероятно, потому что подразумевало какую-то сложную схему, но с возрастом я приобрел слишком много жизненного опыта, чтобы сходу отбрасывать какую-то из версий.

Собственно говоря, больших надежд по поводу следственного комитета я не испытывал изначально. Не то, чтобы я не верил в возможности этого органа разобраться в деле, скорее, я не верил в его желание. Князь Друцкий не стал бы действовать так уверенно и нагло, если бы не считал, что полностью прикрыт от следственных органов. Возможно, его вклад в обороноспособность страны был так велик, что ему могли простить все, кроме публичного поедания христианских младенцев по утрам. А может быть, глаза закрыли бы и на младенцев.