Она поднесла букет к лицу вдохнула аромат цветов и, заметив у подсобного помещения Абакумова, помахала рукой и поспешила к нему. Я смотрел вслед удаляющейся парочке и думал: «Вот оторва!».
— Тюх-тюх-тюх-тюх, разгорелся наш утюг! — веселил зрителей Утесов.
— Таки Леву жалко, — ко мне тихо подошел Иосиф Самуилович.
— Каждый может ошибиться, от любви мы мучимся. Ведь не даром говорится: на ошибках учимся, — донеслось со сцены.
После выступления Утесова на сцену вышел Георгий Жуков.
— Дорогие друзья, товарищи артисты, мы все благодарим вас за прекрасный концерт! — сказал он громко, поворачиваясь к залу спиной и глядя на нас — мы стояли на сцене все, принимая аплодисменты и кланяясь по завершении концерта. — Но у меня просьба к вам, Николай, исполните что-нибудь? Как вы умеете — экспромтом?
Бывают просьбы, отказать в которых невозможно.
Я взял аккордеон, встал рядом с Георгием Константиновичем и впервые за все время в голове вдруг стало пусто. Я не мог вспомнить ни одной песни. Подождал, пока генерал спустится со сцены, наигрывая простенькую мелодию, но Жуков остался на сцене, так и стоял рядом со мной. Когда запел, сам удивился, откуда пришли слова. Эту песню я пел чуть ли не сто лет назад, так давно, что уже и позабыл о ней.
— В солдаты шел удалый молодец, семь ден гулял удалый молодец. Н песни бравые играл, и хмель никак его не брал! Солдат надолго из дома уходил и у калитки рябинку посадил. Он ей сказал: «Дождись меня, невеста милая моя!», — Жуков потихоньку прихлопывал в ладоши, попадая в ритм песни.
Вышел Вова с двумя тамтамами в руках, поставил их и сел прямо на пол сцены. Я бросил взгляд на Иосифа Самуиловича, тот кивнул мне и приложил два пальца к горлу, показывая, что он напел нашему барабанщику мелодию. С барабанами песня звучала ярче, живее.
— Служил солдат от дома вдалеке, тужил солдат от дома вдалеке. А дом давно стоит пустой, а двор давно порос травой. И лишь рябина в росдимой стороне все тянет ветви к солдату по весне. Ведь он сказал: «Дождись меня, жена, рябинушка моя!»
За кулисами кто-то громко всхлипнул.
— Да вот в бою нашла солдата смерть, в лихом бою его скосила смерть,. «Прощай», — летит последний стон. «Прощай», — рябине шепчет он… А стой рябины осыпалась листва, она от горя горького мертва. Ей весть пришла: «Не жди меня, вдова, рябинушка моя!»…
В зале было тихо, военачальники, проникшись песней, молчали. Лица их были серьезными, взгляды тяжелыми. Но Жуков сгреб меня в охапку, вместе с моим аккордеоном, сказал: «Спасибо, браток!» и обратился к залу:
— Вот, даже простой человек, артист, далекий от наших военных проблем, понимает, что солдат — это правильно, это точно! Солдат, матрос — это очень точно, очень кратко и очень ёмко. А краснофлотец, красноармеец… Политически это правильно, но очень неудобно в бою.
— Вот сегодня на совещании и обсудим этот вопрос, — ответил ему из зала Василевский.
— Давно назрело, — поддержал кто-то, невидимый с моего места.
Жуков снова посмотрел на меня.
— Слушай, Коля, а давай мы с тобой сыграем вместе? Очень уж хорошее настроение у меня сегодня! Слышал же, Демянск взяли⁈ И немцы покатились! Так скоро может и блокаду с Ленинграда снимем, сейчас главное — не останавливаться!
— Да с удовольствием! Что будем играть? — спросил его, усаживаясь с аккордеоном на стул.
Жукову вынесли баян, поставили рядом со мной еще один стул.
— Окрасился месяц багрянцем, — Георгий Константинович объявил это очень торжественно, будто на партсобрании представил докладчика, но тут же спохватился и, посмотрев в сторону кулис, с улыбкой добавил:
— Думаю, и Лидия Андреевна поддержит нас!
Лидия Русланова, в русском сарафане, в платке, подвязанном вокруг шеи, увешанной связками бус, вышла на сцену. Красивая, просто настоящая русская красавица, хотя я, кажется, слышал, что она не то из мордвы, не то из чувашей. Но в свои сорок два года Лидия Андреевна была, что называется, баба ягодка опять.
— У меня свои гармонисты есть, — сказала она весело, — но от таких аккомпаниаторов я не откажусь!
— Окрасился месяц багрянцем, где волны шумели у скал. Поедем, красо-о-отка кататься, давно я тебя поджидал, — начал я песню, которую во все времена знали и любили в Советском Союзе.
Ни одно застолье не обходилось без этой песни, в деревнях и в городе, на заводе и во время колхозной страды запевали женщины эту песню, и мужчины поддерживали. Но играть её было сложно, мелодия, не смотря на видимую простоту, была многослойной, многоголосой.
— Поедем, красотка, кататься, — подхватил Жуков, — давно я тебя поджидал.
— Я еду с тобою охотно, — «ответила» нам Русланова своим невероятным голосом, — я волны морские люблю, дай парусу полную волю, сама же я сяду к рулю.
— Ты правишь в открытое море, — продолжил я песню, — где с бурей не справиться нам. В такую шальную погоду нельзя доверяться волнам.
И снова Жуков:
— В такую шальную погоду нельзя доверяться волнам.
Русланова:
— Нельзя, почему ж дорогой мой, а в прошлой минувшей судьбе ты вспомни, изменщик коварный, как я доверяла тебе.
Последний куплет пели втроем:
— Окрасился месяц багрянцем, где волны шумели у скал, поедем красотка кататься, давно я тебя поджидал. Поедем, красо-о-отка, кататься, — голос Руслановой перекрывал и наше пение, и музыку, вел за собой, — давно я тебя по-оджидал…
Когда закончили петь, жуков поставил свой баян на стул и расцеловал Русланову в обе щеки.
— Но-но-но, осторожнее, Георгий Константинович, — Русланова рассмеялась. — У меня ведь муж там, в зале.
— Спасибо вам, Лидия Андреевна, — Жуков посмотрел в зал, отыскал глазами мужа певицы и сказал:
— И генералу Крюкову спасибо за то, что отпускает супругу на сцену! Володя, это чисто по дружески!
Один из генералов рассмеялся и махнул рукой. Жуков повернулся ко мне, потряс руку и сказал:
— Спасибо! Вот дал душе развернуться! Давно так хорошо не было!
Назад ехали не с пустыми руками. О нашем Вове знали. Наверное, во всей Красной Армии, о том какой он — тоже знали. Ему вручили сцелую коробку сладостей: конфеты, пряники, баранки, плитки шоколада.
— Это все для меня⁈ — он выпучил глаза, потом потупился и спросил:
— А можно я с друзьями поделюсь?
— Можно, Вова, конечно можно, — добро улыбаясь, «разрешил» Жуков.
— А я эти конфеты заработал или выиграл? — не унимался Вова.
— Это подарок, Вова, — объяснял нашему большому ребенку генерал.
— А подарок вкуснее, чем заработанное? — он задал вопрос, на который ответа ни у кого не было.
— Вова, я в автобусе объясню тебе, что такое философия, — выкрутился дядя Ёся, увлекая нашего богатыря к выходу.
— Прошу прощения, но мне сейчас басня Крылова вспомнилась, — заметил Утесов, который зачем-то задержался возле нас. — По улицам слона водили, как будто на показ… А Ёська рядом с этим мальчиком смотрится эдакой Моськой.
— Дружба у вас, конечно, крепкая, — я не удержался от сарказма, — или я чего-то не понимаю в вашем одесском юморе?
— Николай, старые друзья, если один другого пошлет в известном направлении, то сам тоже пойдет с другом. Вдруг помочь надо будет? У нас все общее, кроме денег, — и он, насвистывая, удалился.
«Все-таки артисты — очень своеобразные люди, — подумал я. — Смотришь, поет человек — просто ангел. Или такое мужество, честь и доблесть льёт на нас со сцены или с экрана. А на самом деле сценический образ и реальный человек почти всегда находятся буквально на разных парусах. Как та же Русланова. Глядя на неё, никогда не подумаешь, что она — жена генерала».
Назад ехали в тишине. Даже Вова молчал. Он не понимал, что случилось, но очень тонко чувствовал чужое настроение, видимо, из-за глухоты у него была очень высокий уровень эмпатии. Он смотрел на Леву Зайцева, который сидел в конце автобуса и что-то тихо бубнил себе под нос. Смотрел долго, внимательно, пытаясь по губам прочесть, что говорит Лева, а потом громко, на весь автобус, спросил:
