Тот праздник запомнился мне, как один из последних нормальных праздников. Отец с матерью были еще живы и бодры, а ветерану было лет семьдесят — семьдесят пять. Как же его звали? Даже не вспомню, все соседи называли его просто Доктор. Он работал в городской больнице и на пенсию не вышел, так и умер потом там же, провел сложнейшую операцию на сердце, вышел из операционной, сел в кресло и умер — тихо, спокойно, как и жил.

В тот День Победы, приняв немного на грудь, он пустился в воспоминания.

— А что для тебя стало самым страшным на войне? — спросил кто-то из мужиков за столом.

— Самым страшным?.. — он помолчал, опрокинул стопку, закусил соленым огурцом. — Самым страшным стал Севастополь… Когда потопили госпитальное судно, а у нас осталось еще человек двести раненых… Тяжелых, не ходячих… И мы прятали их в катакомбах, — его лицо стало темным, глаза затуманили воспоминания. — А ночью дали команду грузиться на санитарный транспорт «Белосток». А немцы уже простреливали всю Северную бухту. Транспорт получил две пробоины и прекратил погрузку. Я со своими тяжелыми остался в катакомбах. Мне повезло… Ну как повезло? Жив остался. И то только потому, что мы перебрались в штольни Инкерманского завода. Те, кто остались возле Северной бухты, все там и погибли. Катакомбы были залиты горючей смесью и подожжены. И это самое страшное воспоминание о войне. Я там не был, но все равно ночью часто снятся горящие люди, наши бойцы, раненые и беспомощные, в огне…

Сейчас Левитан сообщил о благополучной переправе. Может, в этом варианте Великой Отечественной не будет рек огня и людей, горящих в нем?..

— Севостополь оставлен, но оборона Севастополя войдет в историю Отечественной войны Советского Союза как одна из самых ярких её страниц, — этими словами Левитан закончил сводку Информбюро.

А я снова подумал, что наши в Севастополе продержались на месяц больше, чем я помнил. На Кавказе война уже идет по другому: Красная Армия по-прежнему удерживает Тамань, Ростов еще не потерян.

— Доживем до Победы? — спросил Иосиф Самуилович.

— Допоём, — ответил ему. — Обязательно допоём.

— Ну, это как карта ляжет, — вздохнул дядя Ёся. — Вон у Хазе карта плохо легла…

— Коля, а если Зорька здесь не будет жить, с кем я в карты буду играть? — подал голос Вова.

— Иди сюда, картежник, я с тобой сыграю, — ответил ему.

Перекинулись в дурака, пру партий дал Вове выиграть. Он радовался каждой конфете, которая ему досталась.

— Дядя Ёся, а почему конфеты, когда я их выигрываю, слаще, чем когда вы меня угощаете? — и Вова посмотрел на настройщика своими круглыми голубыми глазами с уверенностью, что получит ответ.

Иосиф Самуилович грустно посмотрел на Вову, ласково погладил его по лохматой голове и тихо сказал:

— Это потому, Вова, что когда ты думаешь или работаешь, чтобы получить угощение, ты тратишь силы. От этого конфета становится вкуснее.

— А можно я еще где-нибудь поработаю? — обрадовался Вова.

— Можно, но завтра. Пора спать, — и дядя Ёся опустил шторы на окнах.

Я долго не мог уснуть, пытался составить список песен для коричневой Капитолины.

Само собой, споём «Надежду». «Белорусский вокзал» тоже. Можно было бы исполнить «Белую акацию», Аврора поет этот романс просто волшебно. «Сизый голубочек» тоже подойдет для концерта. Почему-то я был уверен, что Зайцев в паре с Авророй исполнят её не менее комично, чем с Капустой.

В любом случае, половину песен коричневая Капитолина забракует. Вторую половину разберет буквально по буквам, выискивая подвох там, где его нет.

Но дама из Главреперткома меня удивила. Приняла нас в концертном зале Московской консерватории и сразу начала с комплиментов:

— Первой песней поставите «Я люблю тебя, жизнь», специально просили, чтобы вы исполнили это пронзительное произведение. Причем, просил лично товарищ Василевский. А вот товарищ Жуков хочет услышать ваш монолог про баню. И его поддерживают другие военачальники. Так же нужно спеть песню, которая нравится самому товарищу Сталину.

— «Надежду»? — на всякий случай уточнил я, и не зря.

— Нет-нет, что вы, товарищ Шестаков! У меня здесь записано по-другому:

— «Сулико». Вы же исполняете эту песню? — она пошуршала бумагами, переложила перед собой листы в нужном ей порядке. — А вообще хочу заметить, что я насчитала сто четыре песни, из которых больше половины… да что половины — три четверти новых. Это примерно семьдесят пять песен прошли мимо нашей организации. А мы обязаны утверждать каждую новую песню. Кроме того, товарищ Шестаков, за новые песни вы могли бы получить деньги, — она поправила очки на длинном носу и, достав нужный лист, продолжила:

— Даже если взять самые скромные расценки — по пятьсот рублей за песню, вы бы получили сумму, равную тридцати семи тысячам пятиста рублям. Может быть, вы начнете сотрудничать с нами и представлять песни сначала в Главрепертком?

Она ждала ответа, а я прямо видел, как за этим разговором торчат уши Ксении Нагибиной.

— Я не член Союза композиторов, не член Союза писателей, — ответил ей.

— Да-а. Мне об этом говорили. Как только правления Союзов одобрят вашу кандидатуру, так вы сразу же будете приняты. И все вопросы будут сняты. А пока мы в Главреперткоме посовещались и у нас есть к вам хорошее предложение, — она замолчала, видимо, ожидая, что я обрадуюсь, спрошу, что за предложение, но я молчал, уже точно зная, что она сейчас скажет.

Не ошибся.

— Вы можете взять соавтора. Действительного члена Союза писателей, — произнесла коричневая Капитолина с таким видом, будто преподнесла мне подарок.

Обратил внимание на брошь у неё на воротнике. Лето, тепло и коричневый костюм на даме из Главреперткома был легким, кажется, сшитым из саржи. Брошь для него тяжеловата. Даже со сцены видно, что украшение дорогое. Я нахмурился, вспомнив, что эта брошка неделю назад красовалась на одежде Нагибиной.

— Я подумаю, — ответил неопределенно.

Хотя думать тут было не над чем: песни принадлежат советскому народу, и деньги я за них не буду брать принципиально. Я имею право подарить эти песни, помочь своему народу, но продавать?..

Когда началось прослушивание песен, я взял аккордеон. Посмотрел на коричневую даму, на брошь, которую она то и дело с удовольствием поглаживала, будто всё еще не могла поверить, что стала обладательницей такой дорогой побрякушки и запел песню, которую Капитолина еще не слышала. Она будет написана еще только в сорок третьем году, но после вчерашней сводки Совинформбюро мне захотелось спеть её сейчас.

— Холодные волны вздымает лавиной широкое черное море. Последний матрос Севастополь покинул, уходит он, с волнами споря. И грозный, соленый, бушующий вал о шлюпку волну за волной разбивал. В туманной дали не видно земли, ушли далеко корабли…

— Да что же это вы творите⁈ — коричневая тетка вскочила с место и возмущенно потрясла в воздухе своими бумагами. — Этой песни нет в списках. Опять самодеятельничаете⁈

— Друзья-моряки подобрали героя, кипела волна штормовая. Он камень сжимал посиневшей рукою и тихо сказал, умирая: «Когда покидал я родимый утес, с собою кусочек гранита унес. Затем, чтоб вдали от нашей земли о ней мы забыть не смогли»…

— Нет, это уже ни в какие ворота не влезает! — снова возмутилась Капитолина Ивановна. — Вам надо петь о победе над врагом, надо воодушевлять бойцов на подвиги! А вы что делаете? Вы о смерти поете! — и она обвиняюще ткнула указательным пальцем в мою сторону.

Я проигнорировал, продолжая петь:

— «Кто камень возьмет, тот пускай поклянется, ч с честью носить его будет. Он первым в любимую бухту вернется и клятвы своей не забудет!» Тот камень заветный и ночью, и днем Матросское сердце сжигает огнем. Пусть свято хранит мой камень-гранит, он русскою кровью омыт…

— Немедленно прекратите разбазаривать свой талант! Вы еще не взяли соавтора, — никак не могла уняться коричневая тетка, похоже, её несло.

— Сквозь бури и штормы прошел этот камень, и стал он на место достойно. Знакомая чайка взмахнула крылами и сердце забилось спокойно. Взошел на утес черноморский матрос, кто Родине новую славу принес. И в мирной дали пойдут корабли под солнцем родимой земли…