– Нет, – коротко ответила она. – Ее убили. У меня есть фотографии. Позвоните, когда будете здесь.

Запах был всегда один и тот же. Чистящие средства, антисептик для рук, лекарства и разваренная еда. Номер комнаты мигнул на дисплее около вахты, и предупредительный сигнал тихо и настойчиво зазвонил. Резиновые подошвы ее обуви зашлепали по линолеуму. Ссохшийся старик сидел в кресле перед телевизором. Голова качалась из стороны в сторону, не попадая в такт трансляции концерта Венского филармонического оркестра.

Она кивнула медперсоналу. Старший из них, бородатый и краснощекий мужчина, поднялся.

– Он просыпался ночью.

Женщина криво улыбнулась.

– От новогодних петард?

– Он успокоился, когда мы надели на него противошумовые наушники. Теперь он не дает нам их снять.

Комната находилась в конце желтого коридора. Дверь открылась тяжело, но бесшумно. Она подождала, пока свет снаружи не превратится только в полоску над дверью, а звуки не исчезнут совсем, когда единственное, что ей станет слышно – его медленное дыхание и тиканье часов на ночном столике. Она поставила сумку на узкий диван, положила парку и шапку сверху.

– С Новым годом, – сказала она, хотя тот, кто лежал на кровати, не мог услышать. Подвинув стул вплотную, она взяла его за руку. Он стал хватать ртом воздух, почувствовал прикосновение и запах. Он знал, что это она. Она держала его за руку, пока дрожь в его теле не унялась. Затем подняла голову. Когда-то она могла узнавать себя в его глазах. Она могла гладить его гладкий подбородок и видеть, что у него ее черты, ее цвет кожи. Тогда он был всего лишь свертком с гривой черных волос и ртом, принявшим форму ее груди, она лежала рядом с ним и плакала. От гордости и любви, от страха за будущее и нежности. Так она плакала и сейчас.

Она провела рукой по обожженной кислотой щеке. Погладила большим пальцем оплавленное веко и почувствовала пустоту за ним. Провела по углублению на носу, где когда-то была горбинка. Затем отодвинула наушник и наклонилась к нему.

– С Новым годом, Номи, – прошептала она и положила руку на его шею. – Мальчик мой.

Когда он уснул, она взяла сумку и вышла в ванную. Удостоверилась, что дверь заперта, сняла блузку и встала на цыпочки у шкафа. Запищал телефон, но она его проигнорировала. Рука знала, куда ей. В самую глубину верхней полки. Вот. Она чувствовала грубую кожу, оборачивая руку ремнем. Встав перед зеркалом, увидела себя, кабинку душа и светло-зеленые стены.

Кожаный ремень обжег плечо. Она ударила снова. И снова.

Ключицы, горло, вниз по спине. Она била, в глазах темнело, била еще раз, считала дыхание, но не отрывала взгляда от зеркала. От глаз полных ненависти. Только когда ее зашатало, она остановилась. Достала из сумки телефон и сделала фотографию.

Одевшись, она перезвонила.

– Привет, это Кафа. Ты здесь?

– Я стою на улице, – ответил Фредрик.

Он припарковался с другой стороны улицы.

– Прохладно, – сказала она.

– На самом деле, для снегопада слишком холодно, – сказал Фредрик. Он откинулся на деревянные шарики, прикрепленные к подголовнику, и посмотрел на нее. – Что-то случилось?

– Нет. Слезы от холода.

Она открыла сумку и, достав конверт, вынула из него фотографии.

– Застрелена с близкого расстояния. Кажется у нее были близнецы? Боже мой.

Фредрик поверх очков покосился на снимки. На них было безжизненное лицо Петры Юханссен. Из полуоткрытого рта вирусолога кровь вытекла на край шапки над ухом.

Они поехали вниз по Уэландсгате, мимо площади Александра Кьелланда. На дороге почти не было машин. Нет солнца, нет облаков, только сине-серое застывшее небо. Оба молчали, пока не оказались далеко за городом.

– Эгона Борга убил не снайпер из отряда «Дельта».

– В смысле?

Фредрик чуть помедлил.

– Нашли оружие. Наверху, на балконе. Шведская снайперская винтовка, PSG 90. С отпечатками пальцев убийцы на прикладе. Они принадлежат шведскому солдату. Солдату, вернувшемуся с изуродованным лицом.

Также они нашли там шляпу и черное пальто.

– Стаффан Хейхе, – сказал он. – Пятого солдата звали Стаффан Хейхе.

© Ingar Johnsrud, 2018

© Назарова М.В., 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Стеариновая свеча пустила одинокую слезу, пастор сложил руки для молитвы. Молился он тихо, что-то прося для себя. Его губы шевелились быстро, слова молитвы звучали в такт с биением его сердца. Пастор разомкнул соединенные пальцы и открыл глаза.

Он увидел своё мерцающее отражение в продолговатом окне на самом верху стены. На улице было темно, и пастор услышал за окном лёгкий мелодичный шелест мягко падающего снега.

На отблеск пламени свечи на стекле опустилась тяжелая снежинка. От тепла из дома она растаяла, и алое пятнышко пламени исчезло. Свет растекался по комнате словно круги на тихой воде, придавая краски полу, кресту и Библии. Когда сияние окружило коленопреклонённую фигуру священника, тот знал, что это был не свет, а глас Божий.

Выпавший снег очистил землю, и рождественская ночь стала светлой. Пастор подумал о целомудрии, много лет назад вернувшемся на землю на Рождество. Целомудрии, которое проложило новую тропинку в жалких земных душах. Всё обрело смысл. Железная решетка на окнах. Железные нары с тоненьким матрасом, стоявшие у кирпичной стены. Неровная, с буграми, поверхность потолка подвала, иногда казавшаяся пастору облаками, и тяжелая дверь с окошком, к которому пастору приходилось приникать, чтобы выглянуть наружу.

Все наполнилось значением, и всё говорило с ним ясным, чистым голосом. Пастор закрыл глаза, сложил руки и снова стал молиться. На этот раз медленно и уверенным голосом.

Щелкнул замок, и в камеру вошёл охранник, худой тип со впалыми щеками. Его звали Рикард, и, несмотря на их с пастором разницу в положении и сословии, они хорошо ладили. Иногда Рикард, приковав к нарам руку пастора, садился рядом с ним, и они разговаривали. Раньше, до того, как всё стало плохо, охранник был спортсменом. Он часто обращался к одному эпизоду из своей жизни. Теребил кольцо, которое носил на цепочке на шее и спрашивал пастора, существует ли прощение за такое. В эти моменты губы пастора растягивались в улыбке и взгляд смягчался.

— Конечно же, прощение есть, — отвечал он, подняв подбородок. — Для того, кто верует, есть прощение за все.

Но интересовали пастора не разговоры охранника, а его молчание. Рикард мог часами слушать рассказы священника. О стаях саранчи, которые Бог наслал на египетский народ. О всемирном потопе, который очистил землю от неправедной жизни и безбожия. О пришедших в Америку испанцах и болезни, которую они принесли с собой. Об оспе, за несколько лет уничтожившей могущественную империю ацтеков и опустошившей практически весь континент, освобождая путь христианству.

— Ничто не укрепляет веру сильнее, чем страдания и кровь. Поэтому меня и держат здесь, — говорил пастор.

— Библия, стеариновая свечка, две спички, блюдце, стакан, кофейная чашка, нож для масла… — Охранник поднял голову. — А крест?

— Крест? — переспросил пастор. — Для сегодняшней молитвы мне крест не выдавали.

Рикард посмотрел на листок бумаги, который держал в руке. Затем снова перевёл взгляд на лежавшие на полу предметы и нахмурил брови.

— Я надеялся, мы с этим покончили.

Проверив кровать, под матрасом и в одеяле, посветив фонарем на подоконники, за батареей и туалетным бачком, он повернулся к пастору.

— Извини. Ты знаешь, что нужно делать.

— Мне правда сегодня не давали крест.

Охранник наклонил голову вбок и стал ждать.

Пастор медленно стянул с себя широкую рубашку. Демонстративно потряс ею и отбросил на пол. Затем скинул брюки. Глаза пастора и охранника встретились, и тот грустно вздохнул и перевёл взгляд на пах пастора. Пальцы священника скользнули под резинку трусов. Раздевшись догола, он приподнял вялый пенис, а затем и яички.