Уже поздно, и я дико устала. Предлагаю Эбби свободную кровать, но она хочет вернуться к родителям. Они беспокоятся, когда она надолго пропадает из виду, и не могу сказать, что я их осуждаю. Это опасный мир, но по крайней мере я знаю, что больше не будет темных фигур возле моего коттеджа, не будет припаркованных в переулке красных машин. Я их не придумала. Большое облегчение узнать, что независимо от того, что говорит «Гугл» о побочных эффектах моих препаратов, у меня более сильная связь с реальностью, чем я думала.

– Если захочешь поговорить еще, позвони мне, – говорю я Эбби, пока она натягивает свое черное пальто. – Только больше не бросай трубку!

– Не буду. Спасибо, Грейс. Не могу тебе передать, какое это утешение, знать, что Шиван меня простила.

Стою, привалившись к дверному косяку, пока маленькая красная машина Эбби не скрывается из виду, и чувствую, что, возможно, в конце концов поступила не так уж плохо. Правда ранит, не так ли? И хотя я далека от того, чтобы простить Дэна, могу понять, почему он лгал. Меня передергивает при мысли об Анне. Запираю входную дверь и набрасываю цепочку.

В животе бурчит от голода, и я беру пакет с китайской едой, который до сих пор стоит на столе в гостиной. «Что добру пропадать», – сказала бы бабушка. Я откладываю немного китайского рагу и ставлю в микроволновку. Пока тарелка вращается и еда нагревается, я зажигаю несколько свечей и ставлю пластинку. Она крутится, потрескивая, Нэт Кинг Коул поет «Может, это потому, что я слишком тебя люблю», и текст пронзает меня до глубины души. Боль от поступка Дэна, от того, что они сделали вместе с Анной, все еще так свежа.

Микроволновка пищит, мой ужин источает пар. Я подцепляю вилкой лапшу и кладу в рот, но понимаю, что мне больше не хочется есть. Снимаю иглу с пластинки и выключаю стереопроигрыватель, задуваю свечи и загадываю желание. Дергаю дверные ручки парадного и черного входа, двери не поддаются, но я все равно снова и снова проверяю запоры, а потом устало тащусь вверх по лестнице и по дороге к себе сую голову в комнату Анны, чтобы еще раз удостовериться, что она ушла. Борюсь со сном, зеваю, но все равно снимаю белье с нашей – теперь уже моей – постели: не желаю спать с запахом Дэна. Подтыкаю простыню, заправляю одеяло в свежий пододеяльник, а потом юркаю в холодную постель. Сворачиваюсь в клубочек. Ноги мерзнут, и, несмотря ни на что, я жалею, что не могу прижаться к Дэну.

ТРЕСК.

Резко открываю глаза и стреляю ими из стороны в сторону, выискивая в темноте какие-нибудь очертания. Занавески не совсем задвинуты, и полосы лунного света проникают в комнату, создавая тени в каждом углу. Я вздрагиваю, заметив выступающий из темноты призрак, но это всего лишь зеркало моего туалетного столика. Я никогда прежде не жила одна, и когда откидываю одеяло и спускаю ноги с кровати, сердце гулко колотится внутри. До окна всего лишь несколько коротких шагов, но этого хватает, чтобы мое сознание нарисовало живую цепь из банды грабителей, обчищающих мой коттедж.

Я осторожно выглядываю из окна. В переулке темно и тихо, единственное транспортное средство, которое я вижу, это моя машина. Какое-то движение привлекает мой взгляд, и я подпрыгиваю, а ветер распахивает калитку и потом снова с силой ее захлопывает. Я браню себя за то, что меня так легко напугать, и бегу обратно в постель. Пульс до сих пор лихорадочно бьется, страх прогнал сон, и я включаю лампу, жмурюсь от рыжего света. Раскрываю книгу, обещаю себе не больше двух глав и нахожу нужную страницу, позволяя словам перенести меня в другое время.

Стук сердца замедляется, и глаза начинают слипаться, когда раздается грохот. Это не калитка, это входная дверь. Я застываю и так сильно сжимаю книгу, что сминаются страницы. Лампа гаснет, и комната погружается во мрак. Я пищу и прикрываю рот обеими руками, стараясь загнать писк обратно. Морщу лицо, прислушиваясь в ожидании красноречивого скрипа ступенек, но в коттедже тихо. Я сижу в кровати, застыв от страха, не осмеливаясь двинуться, не желая, чтобы скрип пружин матраса выдал мое присутствие. Поясницу сводит, и я осторожно перемещаю вес тела, вздрагивая, когда слышу скрип половицы под кроватью. Затаив дыхание спрашиваю себя, кто же там и услышали ли они меня. Кажется, по лестнице никто не поднимается; единственное, что я слышу, это шумящую в ушах кровь. Я уже начинаю думать, не вообразила ли я себе все это, как вдруг начинаю кашлять.

Дым.

Время замедляется, логика покидает меня, и мне кажется, что я сижу, застыв, бесконечно долго, прежде чем начинаю шарить в темноте в поисках телефона, который я не могу нащупать. Опрокидываю стакан, и холодная вода пропитывает рукав пижамы. Выскакиваю из кровати и по мокрому ковру бегу к двери. Спотыкаюсь о ножку кровати и, вскрикнув от боли, лечу вперед, тяжело шлепаясь на руки и колени. Кое-как поднимаюсь на ноги, щелкаю выключателем верхнего света, молясь о том, чтобы моя лампа на тумбочке просто перегорела, – но комната остается погруженной в кромешную тьму.

Когда я добираюсь до двери, в ушах у меня звучит тяжелое биение сердца, а ладони мокры от пота. Я медлю в нерешительности перед тем, как дотронуться до металлической ручки двери, но она прохладна на ощупь. На долю секунды мне кажется, что все в порядке, но, когда я открываю дверь, едкий дым забирается в горло, в нос, в грудь. Дым ест глаза, и я захлопываю дверь и приваливаюсь к ней спиной, как будто это может сдержать огонь. От яростного, раздирающего легкие кашля я сгибаюсь, но заставляю себя двигаться вперед, стаскиваю с кровати одеяло и, упав на колени, затыкаю им щель под дверью. Пижама промокла, потому что по груди и спине течет пот. У пола дым не такой едкий, и я ползу на животе к окну, цепляюсь за радиатор и ватными ногами выталкиваю себя в вертикальное положение. Подъемное окно заело, его не открывали с лета. Я завываю от отчаяния и вновь и вновь толкаю раму вверх, пока она не поддается. Накреняюсь вперед и застываю, свесившись из окна, ловя ртом воздух, как собака, запертая летом в машине.

В переулке темно и тихо. Уединение, которое обычно мне так нравится, сейчас кажется зловещим. Я зову миссис Джонс, зная, что это бесполезно, что она, вероятнее всего, спит, а если нет, то не услышит меня за шумом своего телевизора. Я погибну. Шелестят кусты, и мне кажется, что я вижу крадущуюся из тени фигуру. Я тру изъеденные дымом глаза, но, когда мне снова удается сфокусироваться, фигуры уже нет. Каждая фибра моего существа побуждает меня оставаться у окна, вдыхать воздух, но мне нужно найти телефон. Я ползу к кровати, чувствуя под собой мокрый ковер там, где я пролила воду, и я молюсь о том, чтобы мой телефон не был мокрым, чтобы работал. Шарю вокруг, горло раздирает от кашля, и как раз в тот момент, когда я чувствую, что не могу больше продолжать, моя рука натыкается на что-то холодное и твердое – мой мобильный. Жму пальцем на кнопку, экран загорается, и я чуть не плачу от облегчения. Ползу обратно к окну – мои движения теперь медленнее – и втягиваю кислород в легкие, которые горят от усилий поддерживать во мне жизнь.

Набираю 999.

– Служба спасения, какая именно служба вам требуется?

Я открываю рот, чтобы ответить, но облегчение оттого, что слышу человеческий голос, лишает меня дара речи, и я не могу вымолвить ни слова.

– Какая служба вам нужна? Говорите. Пожарная охрана, полиция или «Скорая»?

– Пожарная охрана. Пожалуйста. Быстрее, – хриплю я.

У меня выясняют имя и адрес. Оператор вникает в мои скомканные предложения, уточняет детали. Она говорит, что ее зовут Миа, заверяет, что помощь идет. Я описываю план моего дома, объясняю, в какой комнате я нахожусь. Голос Миа мягкий и успокаивающий, ее вопросы ласковы, но я так сильно задыхаюсь, что не могу на все ответить. Я перекидываю правую ногу через подоконник, сажусь, будто верхом на лошади, и вглядываюсь в раскинувшуюся внизу тьму. Я говорю Миа, что собираюсь спрыгнуть. Она заверяет меня, что пожарные машины уже близко, всего в нескольких минутах от меня, но каждая клеточка моего тела борется за выживание. Я зажимаю телефон между плечом и ухом, ухватываюсь за подоконник и стараюсь подтянуть левую ногу. Мои движения медленны, несмотря на вопящий во мне ужас. Ощущение такое, будто меня затягивают зыбучие пески.