Гостем, разместившимся слева от именинницы, был наш фризингхолльский врач мистер Кэнди, славный, общительный человек небольшого роста. Неутомимый остроумец, он отпускал свои шуточки кстати и некстати и имел обыкновение пускаться, не подумав, в разговор с незнакомыми людьми. В обществе он то и дело попадал впросак и без всякой задней мысли не раз ссорил между собой людей. В своей медицинской практике, однако, вел он себя куда осмотрительнее и (как считали его недоброжелатели), руководствуясь инстинктом, нередко оказывался более прозорлив, чем его рассудительные коллеги. Когда зашел разговор о брильянте, он, по обыкновению, отпустил шутку, причем престранную, – попросил мисс Рейчел (как он выразился, «в интересах науки») разрешить ему забрать брильянт домой и его сжечь. «Мы сначала нагреем камень до определенной температуры, – сказал доктор мисс Рейчел, – а потом подвергнем его действию воздуха, отчего брильянт мало-помалу испарится, что избавит вас от хлопот, связанных с хранением столь ценного сокровища». У миледи в это время лицо было такое озабоченное, что казалось, ей хочется, чтобы доктор говорил всерьез и убедил мисс Рейчел пожертвовать в интересах науки своим подарком.
Гость, сидевший справа от моей юной госпожи, был известный путешественник по Индии мистер Мертуэйт; с риском для жизни он, изменив внешность, проникал в такие глухие места, куда еще не ступала нога европейца.
Это был долговязый, худой, жилистый, смуглый молчаливый человек со скучающим, но цепким и твердым взглядом. Говорили, что Мертуэйту приелась здешняя жизнь и ему не терпится вновь пуститься в странствия по экзотическим землям Востока. За вычетом того, что мистер Мертуэйт сказал мисс Рейчел о ее подарке, за весь вечер он не произнес и шести слов, не выпил и одного бокала вина. Только Лунный камень, слух о котором дошел до путешественника в одном из полных опасностей диких мест, куда он проник, вызвал у него определенный интерес. После того как мистер Мертуэйт молча вперился в брильянт и так долго не сводил с него глаз, что мисс Рейчел пришла в некоторое замешательство, он обратился к ней с присущей ему невозмутимостью. «Если вы когда-нибудь соберетесь в Индию, мисс Вериндер, не берите с собой подарок, который преподнес вам ваш дядюшка на день рождения. Индийский брильянт часто является в Индии предметом религиозного культа. Мне известен некий город и некий храм в этом городе, где, появись вы с этим камнем, я не дал бы за вашу жизнь и пенса». В Англии мисс Рейчел ничего не грозило, а потому она не без удовольствия слушала о том, какой опасности она бы подверглась в Индии. Хохотушки пребывали в полном восторге; с грохотом побросав ножи и вилки, они наперебой закричали: «О-о! Как интересно!» Отчего миледи заерзала на стуле и заговорила на другую тему.
Обед меж тем шел своим чередом, и с каждой минутой я все более и более убеждался, что сегодняшний праздник, в отличие от предыдущих того же рода, не удался.
Вспоминая день рождения мисс Рейчел в свете того, что произошло впоследствии, я склонен думать, что проклятый брильянт испортил нам вечер. Я подливал гостям вино и по-хозяйски обносил их теми блюдами, что не пользовались успехом, доверительно приговаривая: «Прошу вас, попробуйте, это вас отвлечет, уверяю вас, не пожалеете». В девяти случаях из десяти они и в самом деле отвлекались (из уважения, как им угодно было говорить, к старому оригиналу Беттереджу), но ненадолго. Разговор не клеился, отчего лично мне становилось неловко. Когда же кто-то из гостей прерывал молчание, то как-то очень уж нарочито и некстати. Мистер Кэнди, к примеру, высказывался еще неудачнее обычного. Приведу лишь один пример, и вы поймете, как неловко я себя чувствовал, стоя у буфета и исполняя обязанности человека, который всем сердцем желал застолью успеха.
Среди присутствовавших на обеде дам была вдова профессора Тредголла, почтенная миссис Тредголл. Сия достойная гостья только и говорила о своем покойном супруге, однако ни разу не упомянула, что мужа уже давно нет в живых, вероятно полагая, что в королевстве не найдется ни одного мало-мальски просвещенного англичанина, которому сей прискорбный факт не был бы известен. Когда за столом в очередной раз воцарилось молчание, кто-то заговорил об анатомии – предмете довольно пресном и малоприятном, и достойнейшая миссис Тредголл вновь заговорила о муже, не сказав, что он умер. Анатомия, по ее словам, была любимым занятием профессора в часы досуга. Мистер Кэнди (о смерти профессора он понятия не имел) отозвался, как и полагается человеку светскому, на увлечение Тредголла следующим образом.
– Хирургический колледж, – громким, жизнерадостным голосом произнес сидевший напротив миссис Тредголл мистер Кэнди, – недавно приобрел несколько превосходных скелетов. Очень рекомендовал бы профессору, сударыня, взглянуть на них, когда у него выдастся свободное время.
Над столом повисла мертвая тишина. Гости (из уважения к памяти профессора) сидели не шелохнувшись. Я в это время стоял за стулом миссис Тредголл и незаметно для остальных подливал ей рейнвейна. Миссис Тредголл уронила голову на грудь и едва слышным голосом произнесла:
– Моего возлюбленного супруга нет больше на этом свете.
К несчастью, мистер Кэнди не услышал, что она говорит, и как ни в чем не бывало продолжал еще громче и почтительнее прежнего:
– Возможно, уважаемый профессор не знает, что при наличии карточки члена колледжа он имеет право бывать там в любой день, кроме воскресенья, с десяти часов утра до четырех часов дня.
Миссис Тредголл уткнулась лицом в складки на платье и еще тише, чем в первый раз, отчеканила:
– Моего возлюбленного супруга нет больше на этом свете.
Я делал мистеру Кэнди знаки через стол. Мисс Рейчел толкала его локтем. Миледи бросала на него выразительные взгляды. Бесполезно! Доктора, преисполненного лучшими чувствами, было не остановить.
– С удовольствием, – сказал он почтенной вдове, – пришлю профессору мою карточку, если вы соблаговолите сообщить мне его нынешний адрес.
– Его нынешний адрес, сэр, – могила, – отозвалась миссис Тредголл дрожащим от обиды голосом, да так громко, что на столе зазвенела посуда. – Профессор скончался уже десять лет как.
– Боже милостивый! – вырвалось у мистера Кэнди.
За исключением Хохотушек, которые прыснули со смеху, гости приуныли; казалось, все готовы были провалиться сквозь землю вместе с профессором и взывать, как и он, из могилы.
Впрочем, неподобающе в тот вечер вел себя отнюдь не только мистер Кэнди. Когда нужно было говорить, гости молчали; когда говорили, то, как правило, невпопад. Мистер Годфри, столь велиречивый в общественных местах, в частном доме предпочитал помалкивать. То ли он дулся, то ли робел после постигшего его в саду разочарования – не знаю. Если он и раскрывал рот, то лишь беседуя со своей соседкой, нашей дальней родственницей, членом правления его благотворительного общества, одухотворенной особой с торчащими из-под платья ключицами и пристрастием к шампанскому – сухому и в немалых дозах. Я стоял возле буфета у них за спиной и из того, что слышал, открывая вино и нарезая баранину, смог сделать вывод: общество лишилось весьма поучительной беседы. Что они говорили о благотворительности, я, признаться, пропустил мимо ушей, когда же прислушался, о чем идет речь, они уже давно перестали рассуждать о женщинах, разрешающихся от бремени, и о женщинах, испытывающих нужду, и заговорили о вещах куда более серьезных. Религия невозможна без любви (говорил своей соседке мистер Годфри, пока я откупоривал бутылки и резал мясо). А любовь невозможна без веры. Земля – это небеса, пусть и не безоблачные. А небо – это земля, очищенная от скверны. На земле хватает людей с предосудительным поведением, зато, попав на небеса, все женщины станут членами огромного благотворительного общества, где никто никогда не ссорится и где мужчины будут выполнять при них роль ангелов-хранителей. Замечательно! Грандиозно! Но почему было не сказать обо всем этом во всеуслышание?!
