Миледи заметила, что с Розанной творится что-то неладное, и спросила меня, что я об этом думаю. Я постарался выгородить нашу горничную, ответив, что мне кажется, она не совсем здорова. Кончилось тем, что девятнадцатого числа, как уже говорилось, послали за доктором, и тот сказал, что у девушки расстроены нервы, и дал понять, что ей следовало бы отказать от места. Миледи предложила отправить Розанну на одну из наших отдаленных ферм в надежде, что перемена обстановки пойдет ей на пользу. Однако Розанна со слезами на глазах взмолилась оставить ее на прежнем месте, и я – черт меня дернул! – посоветовал миледи с этим решением повременить. Как показали дальнейшие события и как вы вскоре сами убедитесь, худшего совета я дать не мог. Загляни я хотя бы на несколько дней вперед, и я бы собственными руками выдворил Розанну Спирмен из нашего дома.

Двадцатого числа от мистера Годфри пришла записка: он предполагал остановиться на ночь во Фризингхолле у отца, к которому у него было какое-то дело. На следующий день он и две его старшие сестры должны были приехать к нам верхом задолго до обеда. К записке была приложена изящная фарфоровая шкатулка от кузена мисс Рейчел с любовью и лучшими пожеланиями в день рождения. Что же касается мистера Франклина, то он подарил кузине самый незамысловатый медальон, обошедшийся ему вдвое дешевле шкатулки. Однако моя дочь Пенелопа – ибо таково женское упрямство – продолжала, несмотря ни на что, верить в его успех.

Слава богу, мы дошли наконец до дня рождения. На этот раз, согласитесь, я не слишком отвлекался по пути. Радуйтесь: следующая глава, обещаю, введет вас в самую суть дела.

Двадцать первого июня, в день рождения мисс Рейчел, утром было пасмурно, но к полудню распогодилось.

Этот праздничный день мы, слуги, начали с того, что преподнесли мисс Рейчел наши скромные подношения, и я как стоящий во главе обслуживающего персонала произнес свою ежегодную речь. Подобно королеве в день открытия парламента, я каждый раз говорю примерно одно и то же. Мою речь (как и речь королевы) ждут с нетерпением, словно слышат ее впервые. Когда же выясняется, что ничего нового я не сказал, присутствующие хоть немного и ворчат, но искренне надеются, что в следующем году услышат что-то более оригинальное. Вывод? Управлять людьми – что в парламенте, что на кухне – большого труда не составляет.

После завтрака мы с мистером Франклином, уединившись, обсудили, как поступить с Лунным камнем: пришло время забрать его из фризингхольского банка и передать мисс Рейчел из рук в руки. Пытался ли он вторично объясниться своей кузине в любви и получил отказ, или же из-за продолжавшейся бессонницы еще больше обострились противоречивость его характера, присущая ему нерешительность – сказать не берусь. Как бы то ни было, утром праздничного дня он был, прямо скажем, не в лучшем виде: за двадцать минут он раз двадцать менял свою точку зрения на то, как поступить с брильянтом. Что же до меня, то я придерживался известных вам договоренностей. За последнее время не произошло ничего такого, что бы дало нам повод посвятить миледи в историю с Лунным камнем, да и мистер Франклин обязан был, в соответствии с завещанием, передать его своей кузине. Таковы были мои соображения, и как бы мистер Франклин ни колебался, как бы ни менял своих планов, в конечном счете он не мог со мной не согласиться. Мы решили, что после второго завтрака он поедет верхом во Фризингхолл и заберет из банка брильянт, а на обратном пути ему, по всей вероятности, составят компанию мистер Годфри и его сестры.

Когда мы обо всем договорились, наш юный джентльмен вернулся к мисс Рейчел.

Всю первую половину дня они раскрашивали дверь. Пенелопа, как ей было велено, стояла рядом и смешивала краски, а миледи с приближением второго завтрака входила и выходила из комнаты, приложив к носу платок (в этот раз «составом» пользовались как никогда широко) и безуспешно пытаясь оторвать живописцев от творческого процесса. Только в три часа пополудни они сняли наконец фартуки, отпустили Пенелопу (пропитавшуюся составом с ног до головы) и привели себя в порядок. Они своего добились: дверь ко дню рождения была расписана, и им было чем гордиться. Нельзя не признать: грифоны, купидоны и им подобные были необычайно хороши собой, но набралось их так много, они утопали в таких ярких цветах и причудливых узорах, их позы были столь неестественны, а движения хаотичны, что от всего этого красочного зрелища потом часами кружилась голова. Если ко всему этому я присовокуплю, что по окончании работы Пенелопу на кухне вырвало, то вовсе не потому, что состав мне не нравится. Нет-нет, когда состав высох, он перестал вонять, и если Искусство требует подобных жертв, то (хотя Пенелопа и приходится мне родной дочерью) принесем Искусству эту жертву!

Мистер Франклин перекусил и отправился во Фризингхолл – привезти, как он сообщил миледи, своих кузин. А заодно – и Лунный камень, о чем, впрочем, известно было только ему и мне.

В такие праздничные дни мне предназначалось занять место у буфета и распоряжаться во время обеда, а потому в отсутствие мистера Франклина мне было о чем подумать. Проследив, какое вино подается к столу, я произвел смотр мужской и женской прислуги, которой предстояло подавать на стол, и ушел к себе собраться с мыслями до приезда гостей. Затянувшись (вы знаете чем) и заглянув в книгу (вы знаете какую), я пришел в себя и телесно, и душевно. И погрузился – нет, не в сон, а в задумчивость, из которой меня вывел топот копыт. Подойдя к двери, я увидел въезжавшую в ворота кавалькаду, состоявшую из мистера Франклина, его кузена, двух кузин и сопровождавшего их грума старого мистера Эйблуайта.

Мистер Годфри поразил меня тем, что, как и мистер Франклин, был он явно не в духе. Тем не менее он, как обычно, пожал мне руку и сказал, что очень рад видеть своего старого друга Беттереджа в добром здравии. Был он, по какой-то непонятной мне причине, угрюм, и на мой вопрос, как он нашел своего отца, последовал короткий ответ: «Он ничуть не изменился». Зато кузины, не в пример брату, были веселей некуда. Рослые, светловолосые, румяные, ростом они не уступали мистеру Годфри; про таких, здоровых душой и телом, говорят: «Кровь с молоком». Ноги бедных лошадей буквально подгибались под ними, и когда они (без посторонней помощи) спешились, то, поверьте, подпрыгнули на гравии, точно резиновые мячи. Каждая их фраза начиналась с заглавного «О-о!»; все их действия сопровождались громоподобным смехом – хохотали они по любому поводу; все, что происходило вокруг, вызывало у них истошный визг и хихиканье. «Хохотушки» – вот как я бы их прозвал.

Воспользовавшись неимоверным шумом, производимым этими юными хохотушками, я обменялся в холле парой слов с мистером Франклином.

– Благополучно довезли брильянт, сэр?

Он кивнул и похлопал по нагрудному карману своего сюртука.

– Индусы вам не встретились?

– Нет, не попадались. – И, выяснив у меня, где миледи, отправился к ней в малую гостиную. Однако не пробыл он там и минуты, как раздался звонок, и Пенелопу послали к мисс Рейчел передать, что мистер Франклин Блейк хочет с ней поговорить.

Спустя полчаса, проходя через холл, я остановился как вкопанный: из малой гостиной раздавались громкие возгласы. Нельзя сказать, чтобы я встревожился – до меня донеслись голоса сестер Эйблуайт; из-за их любимого «О-о!» девушек нельзя было не узнать. Тем не менее я вошел, желая якобы получить распоряжения касательно обеда, а на самом деле – выяснить, не случилось ли чего.

У стола с отсутствующим видом стояла мисс Рейчел со злосчастным брильянтом полковника в руке. По обе стороны от нее, пожирая драгоценный камень жадным взглядом и вскрикивая от восторга всякий раз, когда он переливался на свету, стояли на коленях Хохотушки. По другую сторону стола расположился мистер Годфри, он хлопал в ладоши, точно младенец, и нараспев повторял: «Фантастика! Фантастика!» Возле книжного шкафа сидел на стуле мистер Франклин, он теребил бородку и с тревогой поглядывал в сторону окна. У окна же, повернувшись спиной к собравшимся и сжимая в руке выписку из завещания полковника, стояла миледи.